— Вовсе не бергамот, а самая лучшая французская помада, из фарфоровой расписной баночки! — подхватила, вся вспыхнув, Александра Семеновна.
— Посудите сами, Иван Петрович, ни в театр, ни танцевать никуда не пускает, только платья дарит, а что мне в платье-то?
Наряжусь да и хожу одна по комнате.
Намедни упросила, совсем уж было собрались в театр; только что отвернулась брошку прицепить, а он к шкапику: одну, другую, да и накатился.
Так и остались.
Никто-то, никто-то, никто-то не ходит к нам в гости; а только по утрам, по делам какие-то люди ходят; меня и прогонят.
А между тем и самовары, и сервиз есть, и чашки хорошие — все это есть, все дареное.
И съестное-то нам носят, почти одно вино покупаем да какую-нибудь помаду, да вот там закуски, — пастет, окорока да конфеты для вас купили… Хоть бы посмотрел кто, как мы живем!
Целый год думала: вот придет гость, настоящий гость, мы все это и покажем, и угостим: и люди похвалят, и самим любо будет; а что его, дурака, напомадила, так он и не стоит того; ему бы все в грязном ходить.
Вон какой халат на нем: подарили, да стоит ли он такого халата?
Ему бы только нализаться прежде всего.
Вот увидите, что он вас будет прежде чаю водкой просить.
— А что!
Ведь и вправду дело: выпьем-ка, Ваня, золотую и серебряную, а потом, с освеженной душой и к другим напиткам приступим.
— Ну, так я и знала!
— Не беспокойтесь, Сашенька, и чайку выпьем, с коньячком, за ваше здоровье-с.
— Ну, так и есть! — вскричала она, всплеснув руками.
— Чай ханский, по шести целковых, третьего дня купец подарил, а он его с коньяком хочет пить.
Не слушайте, Иван Петрович, вот я вам сейчас налью… увидите, сами увидите, какой чай!
И она захлопотала у самовара.
Было понятно, что рассчитывали меня продержать весь вечер.
Александра Семеновна целый год ожидала гостя и теперь готовилась отвести на мне душу. Все это было не в моих расчетах.
— Послушай, Маслобоев, — сказал я, усаживаясь, — ведь я к тебе вовсе не в гости; я по делам; ты сам меня звал что-то сообщить…
— Ну, так ведь дело делом, а приятельская беседа своим чередом.
— Нет, душа моя, не рассчитывай.
В половину девятого — и прощай.
Дело есть; я дал слово…
— Не думаю.
Помилуй, что ж ты со мной делаешь?
Что ж ты с Александрой-то Семеновной делаешь?
Ты взгляни на нее: обомлела.
За что ж меня напомадила-то: ведь на мне бергамот; подумай!
— Ты все шутишь, Маслобоев.
Я Александре Семеновне поклянусь, что на будущей неделе, ну хоть в пятницу, приду к вам обедать; а теперь, брат, я дал слово, или, лучше сказать, мне просто надобно быть в одном месте. Лучше объясни мне: что ты хотел сообщить?
— Так неужели ж вы только до половины девятого! — вскричала Александра Семеновна робким и жалобным голосом, чуть не плача и подавая мне чашку превосходного чаю.
— Не беспокойтесь, Сашенька; все это вздор, — подхватил Маслобоев.
— Он останется; это вздор.
А вот что ты лучше скажи мне, Ваня, куда это ты все уходишь?
Какие у тебя дела?
Можно узнать?
Ведь ты каждый день куда-то бегаешь, не работаешь…
— А зачем тебе?
Впрочем, может быть, скажу после.
А вот объясни-ка ты лучше, зачем ты приходил ко мне вчера, когда я сам сказал тебе, помнишь, что меня не будет дома?
— Потом вспомнил, а вчера забыл.
Об деле действительно хотел с тобою поговорить, но пуще всего надо было утешить Александру Семеновну.
«Вот, говорит, есть человек, оказался приятель, зачем не позовешь?»
И уж меня, брат, четверо суток за тебя продергивают.
За бергамот мне, конечно, на том свете сорок грехов простят, но, думаю, отчего же не посидеть вечерок по-приятельски?
Я и употребил стратагему: написал, что, дескать, такое дело, что если не придешь, то все наши корабли потонут.