Молодец Наталья Николаевна!
Пью за ее здоровье! (Он выпил.) Тут не только ум, тут сердца надо было, чтоб не дать себя обмануть.
И сердце не выдало.
Разумеется, ее дело проиграно: князь настоит на своем, и Алеша ее бросит.
Жаль одного, Ихменева, — десять тысяч платить этому подлецу!
Да кто у него по делу-то ходил, кто хлопотал?
Небось сам!
Э-эх! То-то все эти горячие и благородные!
Никуда не годится народ!
С князем не так надо было действовать.
Я бы такого адвокатика достал Ихменеву — э-эх!
— И он с досадой стукнул по столу.
— Ну, теперь что же князь-то?
— А ты все о князе.
Да что об нем говорить; и не рад, что вызвался.
Я ведь, Ваня, только хотел тебя насчет этого мошенника предуведомить, чтобы, так сказать, оградить тебя от его влияния.
Кто с ним связывается, тот не безопасен.
Так ты держи ухо востро; вот и все.
А ты уж и подумал, что я тебе бог знает какие парижские тайны хочу сообщить.
И видно, что романист!
Ну, что говорить о подлеце?
Подлец так и есть подлец… Ну, вот, например, расскажу тебе одно его дельце, разумеется без мест, без городов, без лиц, то есть без календарской точности.
Ты знаешь, что он еще в первой молодости, когда принужден был жить канцелярским жалованьем, женился на богатой купчихе.
Ну, с этой купчихой он не совсем вежливо обошелся, и хоть не в ней теперь дело, но замечу, друг Ваня, что он всю жизнь наиболее по таким делам любил промышлять.
Вот еще случай: поехал он за границу.
Там…
— Постой, Маслобоев, про которую ты поездку говоришь?
В котором году?
— Ровно девяносто девять лет тому назад и три месяца.
Ну-с, там он и сманил одну дочь у одного отца да и увез с собой в Париж.
Да ведь как сделал-то!
Отец был вроде какого-то заводчика или участвовал в каком-то эдаком предприятии.
Наверно не знаю.
Я ведь если и рассказываю тебе, то по собственным умозаключениям и соображениям из других данных.
Вот князь его и надул, тоже в предприятие с ним вместе залез.
Надул вполне и деньги с него взял.
Насчет взятых денег у старика были, разумеется, кой-какие документы.
А князю хотелось так взять, чтоб и не отдать, по-нашему — просто украсть.
У старика была дочь, и дочь-то была красавица, а у этой красавицы был влюбленный в нее идеальный человек, братец Шиллеру, поэт, в то же время купец, молодой мечтатель, одним словом — вполне немец, Феферкухен какой-то.
— То есть это фамилия его Феферкухен?
— Ну, может, и не Феферкухен, черт его дери, не в нем дело.
Только князь-то и подлез к дочери, да так подлез, что она влюбилась в него, как сумасшедшая.
Князю и захотелось тогда двух вещей: во-первых, овладеть дочкой, а во-вторых, документами во взятой у старика сумме.
Ключи от всех ящиков стариковых были у его дочери.
Старик же любил дочь без памяти, до того, что замуж ее отдавать не хотел.
Серьезно.
Ко всякому жениху ревновал, не понимал, как можно расстаться с нею, и Феферкухена прогнал, чудак какой-то англичанин…
— Англичанин?
Да где же это все происходило?
— Я только так сказал: англичанин, для сравнения, а ты уж и подхватил.