Графиня, воротясь из-за границы, не успела еще в эту зиму завести в Петербурге больших связей и основать свое положение, как хотела и рассчитывала.
Кроме этого гостя, никого не было, и никто не являлся во весь вечер.
Я искал глазами Катерину Федоровну; она была в другой комнате с Алешей, но, услышав о нашем приезде, тотчас же вышла к нам.
Князь с любезностию поцеловал у ней руку, а графиня указала ей на меня.
Князь тотчас же нас познакомил.
Я с нетерпеливым вниманием в нее вглядывался: это была нежная блондиночка, одетая в белое платье, невысокого роста, с тихим и спокойным выражением лица, с совершенно голубыми глазами, как говорил Алеша, с красотой юности и только.
Я ожидал встретить совершенство красоты, но красоты не было.
Правильный, нежно очерченный овал лица, довольно правильные черты, густые и действительно прекрасные волосы, обыденная домашняя их прическа, тихий, пристальный взгляд; при встрече с ней где-нибудь я бы прошел мимо нее, не обратив на нее никакого особенного внимания; но это было только с первого взгляда, и я успел несколько лучше разглядеть ее потом в этот вечер.
Уж одно то, как она подала мне руку, с каким-то наивно усиленным вниманием продолжая смотреть мне в глаза и не говоря мне ни слова, поразило меня своею странностию, и я отчего-то невольно улыбнулся ей.
Видно, я тотчас же почувствовал перед собой существо чистое сердцем.
Графиня пристально следила за нею.
Пожав мне руку, Катя с какою-то поспешностью отошла от меня и села в другом конце комнаты, вместе с Алешей.
Здороваясь со мной, Алеша шепнул мне:
«Я здесь только на минутку, но сейчас туда».
«Дипломат» — не знаю его фамилии и называю его дипломатом, чтобы как-нибудь назвать, — говорил спокойно и величаво, развивая какую-то идею.
Графиня внимательно его слушала.
Князь одобрительно и льстиво улыбался; оратор часто обращался к нему, вероятно ценя в нем достойного слушателя.
Мне дали чаю и оставили меня в покое, чему я был очень рад.
Между тем я всматривался в графиню.
По первому впечатлению она мне как-то нехотя понравилась.
Может быть, она была уже не молода, но мне казалось, что ей не более двадцати восьми лет.
Лицо ее было еще свежо и когда-то, в первой молодости, должно быть, было очень красиво.
Темно-русые волосы были еще довольно густы; взгляд был чрезвычайно добрый, но какой-то ветреный и шаловливо насмешливый.
Но теперь она для чего-то, видимо, себя сдерживала.
В этом взгляде выражалось тоже много ума, но более всего доброты и веселости.
Мне показалось, что преобладающее ее качество было некоторое легкомыслие, жажда наслаждений и какой-то добродушный эгоизм, может быть даже и большой. Она была под началом у князя, который имел на нее чрезвычайное влияние.
Я знал, что они были в связи, слышал также, что он был уж слишком не ревнивый любовник во время их пребывания за границей; но мне все казалось, — кажется и теперь, — что их связывало, кроме бывших отношений, еще что-то другое, отчасти таинственное, что-нибудь вроде взаимного обязательства, основанного на каком-нибудь расчете… одним словом, что-то такое должно было быть.
Знал я тоже, что князь в настоящее время тяготился ею, а между тем отношения их не прерывались.
Может быть, их тогда особенно связывали виды на Катю, которые, разумеется, в инициативе своей должны были принадлежать князю.
На этом основании князь и отделался от брака с графиней, которая этого действительно требовала, убедив ее содействовать браку Алеши с ее падчерицей.
Так, по крайней мере, я заключал по прежним простодушным рассказам Алеши, который хоть что-нибудь да мог же заметить.
Мне все казалось тоже, отчасти из тех же рассказов, что князь, несмотря на то, что графиня была в его полном повиновении, имел какую-то причину бояться ее.
Даже Алеша это заметил.
Я узнал потом, что князю очень хотелось выдать графиню за кого-нибудь замуж и что отчасти с этою целью он и отсылал ее в Симбирскую губернию, надеясь приискать ей приличного мужа в провинции.
Я сидел и слушал, не зная, как бы мне поскорее поговорить глаз на глаз с Катериной Федоровной.
Дипломат отвечал на какой-то вопрос графини о современном положении дел, о начинающихся реформах и о том, следует ли их бояться или нет?
Он говорил много и долго, спокойно и как власть имеющий.
Он развивал свою идею тонко и умно, но идея была отвратительная.
Он именно настаивал на том, что весь этот дух реформ и исправлений слишком скоро принесет известные плоды; что, увидя эти плоды, возьмутся за ум и что не только в обществе (разумеется, в известной его части) пройдет этот новый дух, но увидят по опыту ошибку и тогда с удвоенной энергией начнут поддерживать старое. Что опыт, хоть бы и печальный, будет очень выгоден, потому что научит, как поддерживать это спасительное старое, принесет для этого новые данные; а следственно, даже надо желать, чтоб теперь поскорее дошло до последней степени неосторожности.
«Без нас нельзя, — заключил он, — без нас ни одно общество еще никогда не стояло.
Мы не потеряем, а напротив, еще выиграем; мы всплывем, всплывем, и девиз наш в настоящую минуту должен быть: «Pire ca va, mieux ca est" .
Князь улыбнулся ему с отвратительным сочувствием.
Оратор был совершенно доволен собою.
Я был так глуп, что хотел было возражать; сердце кипело во мне.
Но меня остановил ядовитый взгляд князя; он мельком скользнул в мою сторону, и мне показалось, что князь именно ожидает какой-нибудь странной и юношеской выходки с моей стороны; ему, может быть, даже хотелось этого, чтоб насладиться тем, как я себя скомпрометирую.
Вместе с тем я был твердо уверен, что дипломат непременно не заметит моего возражения, а может быть, даже и самого меня.
Мне скверно стало сидеть с ними; но выручил Алеша.
Он тихонько подошел ко мне, тронул меня за плечо и попросил на два слова.
Я догадался, что он послом от Кати.
Так и было.