Через минуту я уже сидел рядом с нею.
Сначала она всего меня пристально оглядела, как будто говоря про себя: «вот ты какой», и в первую минуту мы оба не находили слов для начала разговора.
Я, однако ж, был уверен, что ей стоит только заговорить, чтоб уж и не останавливаться, хоть до утра.
«Какие-нибудь пять-шесть часов разговора», о которых рассказывал Алеша, мелькнули у меня в уме.
Алеша сидел тут же и с нетерпением ждал, как-то мы начнем.
— Что ж вы ничего не говорите? — начал он, с улыбкою смотря на нас.
— Сошлись и молчат.
— Ах, Алеша, какой ты… мы сейчас, — отвечала Катя.
— Нам ведь так много надо переговорить вместе, Иван Петрович, что не знаю, с чего и начать.
Мы очень поздно знакомимся; надо бы раньше, хоть я вас и давным-давно знаю.
И так мне хотелось вас видеть.
Я даже думала вам письмо написать…
— О чем? — спросил я, невольно улыбаясь.
— Мало ли о чем, — отвечала она серьезно.
— Вот хоть бы о том, правду ли он рассказывает про Наталью Николаевну, что она не оскорбляется, когда он ее в такое время оставляет одну?
Ну, можно ли так поступать, как он?
Ну, зачем ты теперь здесь, скажи, пожалуйста?
— Ах, боже мой, да я сейчас и поеду.
Я ведь сказал, что здесь только одну минутку пробуду, на вас обоих посмотрю, как вы вместе будете говорить, а там и туда.
— Да что мы вместе, ну вот и сидим, — видел?
И всегда-то он такой, — прибавила она, слегка краснея и указывая мне на него пальчиком. — «Одну минутку, говорит, только одну минутку», а смотришь, и до полночи просидел, а там уж и поздно.
«Она, говорит, не сердится, она добрая», — вот он как рассуждает!
Ну, хорошо ли это, ну, благородно ли?
— Да я, пожалуй, поеду, — жалобно отвечал Алеша, — только мне бы очень хотелось побыть с вами…
— А что тебе с нами?
Нам, напротив, надо о многом наедине переговорить.
Да послушай, ты не сердись; это необходимость — пойми хорошенько.
— Если необходимость, то я сейчас же… чего же тут сердиться.
Я только на минуточку к Левиньке, а там тотчас и к ней.
Вот что, Иван Петрович, — продолжал он, взяв свою шляпу, — вы знаете, что отец хочет отказаться от денег, которые выиграл по процессу с Ихменева.
— Знаю, он мне говорил.
— Как благородно он это делает.
Вот Катя не верит, что он делает благородно.
Поговорите с ней об этом.
Прощай, Катя, и, пожалуйста, не сомневайся, что я люблю Наташу.
И зачем вы все навязываете мне эти условия, упрекаете меня, следите за мной, — точно я у вас под надзором!
Она знает, как я ее люблю, и уверена во мне, и я уверен, что она во мне уверена.
Я люблю ее безо всего, безо всяких обязательств.
Я не знаю, как я ее люблю. Просто люблю.
И потому нечего меня допрашивать, как виноватого.
Вот спроси Ивана Петровича, теперь уж он здесь и подтвердит тебе, что Наташа ревнива и хоть очень любит меня, но в любви ее много эгоизма, потому что она ничем не хочет для меня пожертвовать.
— Как это? — спросил я в удивлении, не веря ушам своим.
— Что ты это, Алеша? — чуть не вскрикнула Катя, всплеснув своими руками.
— Ну да; что ж тут удивительного?
Иван Петрович знает.
Она все требует, чтоб я с ней был.
Она хоть и не требует этого, но видно, что ей этого хочется.
— И не стыдно, не стыдно это тебе! — сказала Катя, вся загоревшись от гнева.
— Да что же стыдно-то?
Какая ты, право, Катя!