Разумеется, что же тут такого?
А вот они (она указала глазами на группу, сидевшую за самоваром), они, наверно, сказали бы, что это нехорошо.
Правы они или нет?
— Нет!
Ведь вы не чувствуете в сердце, что поступаете дурно, стало быть…
— Так я и всегда делаю, — перебила она, очевидно спеша как можно больше наговориться со мною, — как только я в чем смущаюсь, сейчас спрошу свое сердце, и коль оно спокойно, то и я спокойна.
Так и всегда надо поступать.
И я потому с вами говорю так совершенно откровенно, как будто сама с собою, что, во-первых, вы прекрасный человек, и я знаю вашу прежнюю историю с Наташей до Алеши, и я плакала, когда слушала.
— А вам кто рассказывал?
— Разумеется, Алеша, и сам со слезами рассказывал: это было ведь хорошо с его стороны, и мне очень понравилось.
Мне кажется, он вас больше любит, чем вы его, Иван Петрович.
Вот эдакими-то вещами он мне и нравится.
Ну, а во-вторых, я потому с вами так прямо говорю, как сама с собою, что вы очень умный человек и много можете мне дать советов и научить меня.
— Почему же вы знаете, что я до того умен, что могу вас учить?
— Ну вот; что это вы!
— Она задумалась.
— Я ведь только так об этом заговорила; будемте говорить о самом главном.
Научите меня, Иван Петрович: вот я чувствую теперь, что я Наташина соперница, я ведь это знаю, как же мне поступать?
Я потому и спросила вас: будут ли они счастливы.
Я об этом день и ночь думаю.
Положение Наташи ужасно, ужасно!
Ведь он совсем ее перестал любить, а меня все больше и больше любит.
Ведь так?
— Кажется, так.
— И ведь он ее не обманывает.
Он сам не знает, что перестает любить, а она наверно это знает.
Каково же она мучается!
— Что же вы хотите делать, Катерина Федоровна?
— Много у меня проектов, — отвечала она серьезно, — а между тем я все путаюсь.
Потому-то и ждала вас с таким нетерпением, чтоб вы мне все это разрешили.
Вы все это гораздо лучше меня знаете.
Ведь вы для меня теперь как будто какой-то бог.
Слушайте, я сначала так рассуждала: если они любят друг друга, то надобно, чтоб они были счастливы, и потому я должна собой пожертвовать и им помогать.
Ведь так! — Я знаю, что вы и пожертвовали собой.
— Да, пожертвовала, а потом как он начал приезжать ко мне и все больше и больше меня любить, так я стала задумываться про себя и все думаю: пожертвовать или нет?
Ведь это очень худо, не правда ли?
— Это естественно, — отвечал я, — так должно быть… и вы не виноваты.
— Не думаю; это вы потому говорите, что очень добры.
А я так думаю, что у меня сердце не совсем чистое.
Если б было чистое сердце, я бы знала, как решить.
Но оставим это!
Потом я узнала побольше об их отношениях от князя, от maman, от самого Алеши и догадалась, что они не ровня; вы вот теперь подтвердили.
Я и задумалась еще больше: как же теперь?
Ведь если они будут несчастливы, так ведь им лучше разойтись; а потом и положила: расспросить вас подробнее обо всем и поехать самой к Наташе, а уж с ней и решить все дело.
— Но как же решить-то, вот вопрос?
— Я так и скажу ей:
«Ведь вы его любите больше всего, а потому и счастье его должны любить больше своего; следственно, должны с ним расстаться».
— Да, но каково же ей будет это слышать?
А если она согласится с вами, то в силах ли она будет это сделать?
— Вот об этом-то я и думаю день и ночь и… и…