И она вдруг заплакала.
— Вы не поверите, как мне жалко Наташу, — прошептала она дрожавшими от слез губками.
Нечего было тут прибавлять.
Я молчал, и мне самому хотелось заплакать, смотря на нее, так, от любви какой-то. Что за милый был это ребенок!
Я уж не спрашивал ее, почему она считает себя способною сделать счастье Алеши.
— Вы ведь любите музыку? — спросила она, несколько успокоившись, еще задумчивая от недавних слез.
— Люблю, — отвечал я с некоторым удивлением.
— Если б было время, я бы вам сыграла Третий концерт Бетховена.
Я его теперь играю.
Там все эти чувства… точно так же, как я теперь чувствую.
Так мне кажется.
Но это в другой раз; а теперь надо говорить.
Начались у нас переговоры о том, как ей видеться с Наташей и как это все устроить.
Она объявила мне, что за ней присматривают, хотя мачеха ее добрая и любит ее, но ни за что не позволит ей познакомиться с Натальей Николаевной; а потому она и решилась на хитрость.
Поутру она иногда ездит гулять, почти всегда с графиней.
Иногда же графиня не ездит с нею, а отпускает ее одну с француженкой, которая теперь больна.
Бывает же это, когда у графини болит голова; а потому и ждать надо, когда у ней заболит голова.
А до этого она уговорит свою француженку (что-то вроде компаньонки, старушка), потому что француженка очень добра.
В результате выходило, что никак нельзя было определить заранее дня, назначенного для визита к Наташе.
— С Наташей вы познакомитесь и не будете раскаиваться, — сказал я.
— Она вас сама очень хочет узнать, и это нужно хоть для того только, чтоб ей знать, кому она передает Алешу.
О деле же этом не тоскуйте очень.
Время и без ваших забот решит. Ведь вы едете в деревню?
— Да, скоро, может быть через месяц, — отвечала она, — и я знаю, что на этом настаивает князь.
— Как вы думаете, поедет с вами Алеша?
— Вот и я об этом думала! — проговорила она, пристально смотря на меня.
— Ведь он поедет.
— Поедет.
— Боже мой, что из этого всего выйдет — не знаю.
Послушайте, Иван Петрович. Я вам обо всем буду писать, буду часто писать и много.
Уж я теперь пошла вас мучить.
Вы часто будете к нам приходить?
— Не знаю, Катерина Федоровна:это зависит от обстоятельств.
Может быть, и совсем не буду ходить.
— Почему же?
— Это будет зависеть от разных причин, а главное, от отношений моих с князем.
— Это нечестный человек, — сказала решительно Катя.
— А знаете, Иван Петрович, что если б я к вам приехала!
Это хорошо бы было или не хорошо?
— Как вы сами думаете?
— Я думаю, что хорошо.
Так, навестила бы вас… — прибавила она, улыбнувшись.
— Я ведь к тому говорю, что я, кроме того, что вас уважаю, — я вас очень люблю… И у вас научиться многому можно.
А я вас люблю… И ведь это не стыдно, что я вам про все это говорю?
— Чего же стыдно?
Вы сами мне уже дороги, как родная.
— Ведь вы хотите быть моим другом?
— О да, да! — отвечал я.
— Ну, а они непременно бы сказали, что стыдно и не следует так поступать молодой девушке, — заметила она, снова указав мне на собеседников у чайного стола.
Замечу здесь, что князь, кажется, нарочно оставил нас одних вдоволь наговориться.