Я посмотрел на карту и велел принести себе полрябчика и рюмку лафиту.
Князь взбунтовался.
— Вы не хотите со мной ужинать!
Ведь это даже смешно.
Pardon, mon ami , но ведь это… возмутительная щепетильность.
Это уж самое мелкое самолюбие.
Тут замешались чуть ли не сословные интересы, и бьюсь об заклад, что это так.
Уверяю вас, что вы меня обижаете.
Но я настоял на своем.
— Впрочем, как хотите, — прибавил он.
— Я вас не принуждаю… скажите, Иван Петрович, можно мне с вами говорить вполне дружелюбно?
— Я вас прошу об этом.
— Ну так, по-моему, такая щепетильность вам же вредит.
Как же точно вредят себе и все ваши этим же самым.
Вы литератор, вам нужно знать свет, а вы всего чуждаетесь.
Я не про рябчиков теперь говорю, но ведь вы готовы отказываться совершенно от всякого сообщения с нашим кругом, а это положительно вредно.
Кроме того, что вы много теряете, — ну, одним словом, карьеру, — кроме того, хоть одно то, что надобно самому узнать, что вы описываете, а у вас там, в повестях, и графы, и князья, и будуары… впрочем, что ж я?
У вас там теперь все нищета, потерянные шинели, ревизоры, задорные офицеры, чиновники, старые годы и раскольничий быт, знаю, знаю.
— Но вы ошибаетесь, князь; если я не хожу в так называемый вами «высший круг», то это потому, что там, во-первых, скучно, а во-вторых, нечего делать! Но и, наконец, я все-таки бываю…
— Знаю, у князя Р., раз в год; я там вас и встретил.
А остальное время года вы коснеете в демократической гордости и чахнете на ваших чердаках, хотя и не все так поступают из ваших.
Есть такие искатели приключений, что даже меня тошнит…
— Я просил бы вас, князь, переменить этот разговор и не возвращаться к нам на чердаки.
— Ах, боже мой, вот вы и обиделись.
Впрочем, сами же вы позволили мне говорить с вами дружелюбно.
Но, виноват, я ничем еще не заслужил вашей дружбы.
Вино порядочное.
Попробуйте.
Он налил мне полстакана из своей бутылки.
— Вот видите, мой милый Иван Петрович, я ведь очень хорошо понимаю, что навязываться на дружбу неприлично.
Ведь не все же мы грубы и наглы с вами, как вы о нас воображаете; ну, я тоже очень хорошо понимаю, что вы сидите здесь со мной не из расположения ко мне, а оттого, что я обещался с вами поговорить.
Не правда ли?
Он засмеялся.
— А так как вы наблюдаете интересы известной особы, то вам и хочется послушать, что я буду говорить.
Так ли? — прибавил он с злою улыбкою.
— Вы не ошиблись, — прервал я с нетерпением (я видел, что он был из тех, которые, видя человека хоть капельку в своей власти, сейчас же дают ему это почувствовать.
Я же был в его власти; я не мог уйти, не выслушав всего, что он намерен был сказать, и он знал это очень хорошо.
Его тон вдруг изменился и все больше и больше переходил в нагло фамильярный и насмешливый).
— Вы не ошиблись, князь: я именно за этим и приехал, иначе, право, не стал бы сидеть… так поздно.
Мне хотелось сказать: иначе ни за что бы не остался с вами, но я не сказал и перевернул по-другому, не из боязни, а из проклятой моей слабости и деликатности.
Ну как в самом деле сказать человеку грубость прямо в глаза, хотя он и стоил того и хотя я именно и хотел сказать ему грубость?
Мне кажется, князь это приметил по моим глазам и с насмешкою смотрел на меня во все продолжение моей фразы, как бы наслаждаясь моим малодушием и точно подзадоривая меня своим взглядом:
«А что, не посмел, сбрендил, то-то, брат!»
Это наверно так было, потому что он, когда я кончил, расхохотался и с какой-то протежирующей лаской потрепал меня по колену.
«Смешишь же ты, братец», — прочитал я в его взгляде.
«Постой же!» — подумал я про себя.
— Мне сегодня очень весело! — вскричал он, — и, право, не знаю почему.
Да, да, мой друг, да!
Я именно об этой особе и хотел говорить.
Надо же окончательно высказаться, договориться до чего-нибудь, и надеюсь, что в этот раз вы меня совершенно поймете.