Давеча я с вами заговорил об этих деньгах и об этом колпаке-отце, шестидесятилетнем младенце… Ну!
Не стоит теперь и поминать.
Я ведь это так говорил!
Ха-ха-ха, ведь вы литератор, должны же были догадаться…
Я с изумлением смотрел на него. Кажется, он был еще не пьян.
— Ну, а что касается до этой девушки, то, право, я ее уважаю, даже люблю, уверяю вас; капризна она немножко, но ведь «нет розы без шипов», как говорили пятьдесят лет назад, и хорошо говорили: шипы колются, но ведь это-то и заманчиво, и хоть мой Алексей дурак, но я ему отчасти уже простил — за хороший вкус.
Короче, мне эти девицы нравятся, и у меня — он многознаменательно сжал губы — даже виды особенные… Ну, да это после…
— Князь!
Послушайте, князь! — вскричал я, — я не понимаю в вас этой быстрой перемены, но… перемените разговор, прошу вас!
— Вы опять горячитесь!
Ну, хорошо… переменю, переменю!
Только вот что хочу спросить у вас, мой добрый друг: очень вы ее уважаете?
— Разумеется, — отвечал я с грубым нетерпением.
— Ну, ну и любите? — продолжал он, отвратительно скаля зубы и прищурив глаза.
— Вы забываетесь! — вскричал я.
— Ну, не буду, не буду!
Успокойтесь!
В удивительнейшем расположении духа я сегодня.
Мне так весело, как давно не бывало.
Не выпить ли нам шампанского!
Как думаете, мой поэт?
— Я не буду пить, не хочу!
— И не говорите!
Вы непременно должны мне составить сегодня компанию.
Я чувствую себя прекрасно, и так как я добр до сентиментальности, то и не могу быть счастливым один.
Кто знает, мы, может быть, еще дойдем до того, что выпьем на ты, ха, ха, ха!
Нет, молодой мой друг, вы меня еще не знаете!
Я уверен, что вы меня полюбите.
Я хочу, чтоб вы разделили сегодня со мною и горе и радость, и веселье и слезы, хотя, надеюсь, что я-то, по крайней мере, не заплачу.
Ну как же, Иван Петрович?
Ведь вы сообразите только, что если не будет того, что мне хочется, то все мое вдохновение пройдет, пропадет, улетучится, и вы ничего не услышите; ну, а ведь вы здесь единственно для того, чтоб что-нибудь услышать.
Не правда ли? — прибавил он, опять нагло мне подмигивая, — ну так и выбирайте.
Угроза была важная.
Я согласился.
«Уж не хочет ли он меня напоить пьяным?» — подумал я.
Кстати, здесь место упомянуть об одном слухе про князя, слухе, который уже давно дошел до меня.
Говорили про него, что он — всегда такой приличный и изящный в обществе — любит иногда по ночам пьянствовать, напиваться как стелька и потаенно развратничать, гадко и таинственно развратничать… Я слыхал о нем ужасные слухи… Говорят, Алеша знал о том, что отец иногда пьет, и старался скрывать это перед всеми и особенно перед Наташей.
Однажды было он мне проговорился, но тотчас же замял разговор и не отвечал на мои расспросы.
Впрочем, я не от него и слышал и, признаюсь, прежде не верил; теперь же ждал, что будет.
Подали вино; князь налил два бокала, себе и мне.
— Милая, милая девочка, хоть и побранила меня! — продолжал он, с наслаждением смакуя вино, — но эти милые существа именно тут-то и милы, в такие именно моменты… А ведь она, наверно, думала, что меня пристыдила, помните в тот вечер, разбила в прах!
Ха, ха, ха!
И как к ней идет румянец!
Знаток вы в женщинах?
Иногда внезапный румянец ужасно идет к бледным щекам, заметили вы это?
Ах, боже мой!
Да вы, кажется, опять сердитесь?
— Да, сержусь! — вскричал я, уже не сдерживая себя, — я не хочу, чтоб вы говорили теперь о Наталье Николаевне… то есть говорили в таком тоне.
Я… я не позволю вам этого!
— Ого!