Жена взглядывала на него с беспокойством и покачивала головою.
Когда он раз отвернулся, она кивнула мне на него украдкой.
— Как здоровье Натальи Николаевны?
Она дома? — спросил я озабоченную Анну Андреевну.
— Дома, батюшка, дома, — отвечала она, как будто затрудняясь моим вопросом.
— Сейчас сама выйдет на вас поглядеть.
Шутка ли!
Три недели не видались!
Да чтой-то она у нас какая-то стала такая, — не сообразишь с ней никак: здоровая ли, больная ли, бог с ней!
И она робко посмотрела на мужа.
— А что? Ничего с ней, — отозвался Николай Сергеич неохотно и отрывисто, — здорова.
Так, в лета входит девица, перестала младенцем быть, вот и все.
Кто их разберет, эти девичьи печали да капризы?
— Ну, уж и капризы! — подхватила Анна Андреевна обидчивым голосом.
Старик смолчал и забарабанил пальцами по столу.
«Боже, неужели уж было что-нибудь между ними?» — подумал я в страхе.
— Ну, а что, как там у вас? — начал он снова.
— Что Б., все еще критику пишет?
— Да, пишет, — отвечал я.
— Эх, Ваня, Ваня! — заключил он, махнув рукой.
— Что уж тут критика!
Дверь отворилась, и вошла Наташа.
Глава VII
Она несла в руках свою шляпку и, войдя, положила ее на фортепиано; потом подошла ко мне и молча протянула мне руку.
Губы ее слегка пошевелились; она как будто хотела мне что-то сказать, какое-то приветствие, но ничего не сказала.
Три недели как мы не видались.
Я глядел на нее с недоумением и страхом.
Как переменилась она в три недели!
Сердце мое защемило тоской, когда я разглядел эти впалые бледные щеки, губы, запекшиеся, как в лихорадке, и глаза, сверкавшие из-под длинных, темных ресниц горячечным огнем и какой-то страстной решимостью.
Но боже, как она была прекрасна!
Никогда, ни прежде, ни после, не видал я ее такою, как в этот роковой день.
Та ли, та ли это Наташа, та ли это девочка, которая, еще только год тому назад, не спускала с меня глаз и, шевеля за мною губками, слушала мой роман и которая так весело, так беспечно хохотала и шутила в тот вечер с отцом и со мною за ужином? Та ли это Наташа, которая там, в той комнате, наклонив головку и вся загоревшись румянцем, сказала мне: да.
Раздался густой звук колокола, призывавшего к вечерне.
Она вздрогнула, старушка перекрестилась.
— Ты к вечерне собиралась, Наташа, а вот уж и благовестят, — сказала она.
— Сходи, Наташенька, сходи, помолись, благо близко!
Да и прошлась бы заодно.
Что взаперти-то сидеть?
Смотри, какая ты бледная; ровно сглазили.
— Я… может быть… не пойду сегодня, — проговорила Наташа медленно и тихо, почти шепотом.
— Я… нездорова, — прибавила она и побледнела как полотно.
— Лучше бы пойти, Наташа; ведь ты же хотела давеча и шляпку вот принесла.
Помолись, Наташенька, помолись, чтобы тебе бог здоровья послал, — уговаривала Анна Андреевна, робко смотря на дочь, как будто боялась ее.
— Ну да; сходи; а к тому ж и пройдешься, — прибавил старик, тоже с беспокойством всматриваясь в лицо дочери, — мать правду говорит.
Вот Ваня тебя и проводит.
Мне показалось, что горькая усмешка промелькнула на губах Наташи.
Она подошла к фортепиано, взяла шляпку и надела ее; руки ее дрожали.
Все движения ее были как будто бессознательны, точно она не понимала, что делала.
Отец и мать пристально в нее всматривались.
— Прощайте! — чуть слышно проговорила она.