Вы, разумеется, не можете так смотреть на вещи; у вас ноги спутаны и вкус больной.
Вы тоскуете по идеалу, по добродетелям.
Но, мой друг, я ведь сам готов признавать все, что прикажете; но что же мне делать, если я наверно знаю, что в основании всех человеческих добродетелей лежит глубочайший эгоизм.
И чем добродетельнее дело — тем более тут эгоизма.
Люби самого себя — вот одно правило, которое я признаю.
Жизнь — коммерческая сделка; даром не бросайте денег, но, пожалуй, платите за угождение, и вы исполните все свои обязанности к ближнему, — вот моя нравственность, если уж вам ее непременно нужно, хотя, признаюсь вам, по-моему, лучше и не платить своему ближнему, а суметь заставить его делать даром.
Идеалов я не имею и не хочу иметь; тоски по них никогда не чувствовал.
В свете можно так весело, так мило прожить и без идеалов… и en somme , я очень рад, что могу обойтись без синильной кислоты.
Ведь будь я именно добродетельнее, я бы, может быть, без нее и не обошелся, как тот дурак философ (без сомнения, немец).
Нет!
В жизни так много еще хорошего.
Я люблю значение, чин, отель; огромную ставку в карты (ужасно люблю карты).
Но главное, главное — женщины… и женщины во всех видах; я даже люблю потаенный, темный разврат, постраннее и оригинальнее, даже немножко с грязнотцой для разнообразия… Ха, ха, ха!
Смотрю я на ваше лицо: с каким презрением смотрите вы на меня теперь!
— Вы правы, — отвечал я.
— Ну, положим, что и вы правы, но ведь во всяком случае лучше грязнотца, чем синильная кислота. Не правда ли?
— Нет, уж синильная кислота лучше.
— Я нарочно спросил вас: «не правда ли?», чтоб насладиться вашим ответом; я его знал заранее.
Нет, мой друг: если вы истинный человеколюбец, то пожелайте всем умным людям такого же вкуса, как у меня, даже и с грязнотцой, иначе ведь умному человеку скоро нечего будет делать на свете и останутся одни только дураки.
То-то им счастье будет!
Да ведь и теперь есть пословица; дуракам счастье, и, знаете ли, нет ничего приятнее, как жить с дураками и поддакивать им: выгодно!
Вы не смотрите на меня, что я дорожу предрассудками, держусь известных условий, добиваюсь значения; ведь я вижу, что я живу в обществе пустом; но в нем покамест тепло, и я ему поддакиваю, показываю, что за него горой, а при случае я первый же его и оставлю.
Я ведь все ваши новые идеи знаю, хотя и никогда не страдал от них, да и не от чего.
Угрызений совести у меня не было ни о чем.
Я на все согласен, было бы мне хорошо, и нас таких легион, и нам действительно хорошо.
Все на свете может погибнуть, одни мы никогда не погибнем.
Мы существуем с тех пор, как мир существует.
Весь мир может куда-нибудь провалиться, но мы всплывем наверх.
Кстати: посмотрите хоть уж на одно то, как живучи такие люди, как мы.
Ведь мы, примерно, феноменально живучи; поражало вас это когда-нибудь?
Значит, сама природа нам покровительствует, хе, хе, хе!
Я хочу непременно жить до девяноста лет.
Я смерти не люблю и боюсь ее.
Ведь черт знает еще как придется умереть!
Но к чему говорить об этом!
Это меня отравившийся философ раззадорил.
К черту философию!
Buvons, mon cher!
Ведь мы начали было говорить о хорошеньких девушках… Куда это вы!
— Я иду, да и вам пора…
— Полноте, полноте!
Я, так сказать, открыл перед вами все мое сердце, а вы даже и не чувствуете такого яркого доказательства дружбы.
Хе, хе, хе!
В вас мало любви, мой поэт.
Но постойте, я хочу еще бутылку.
— Третью?
— Третью. Про добродетель, мой юный питомец (вы мне позволите назвать вас этим сладким именем: кто знает, может быть, мои поучения пойдут и впрок)… Итак, мой питомец, про добродетель я уж сказал вам: «чем добродетель добродетельнее, тем больше в ней эгоизма».
Хочу вам рассказать на эту тему один премиленький анекдот: я любил однажды девушку и любил почти искренно.
Она даже многим для меня пожертвовала…
— Это та, которую вы обокрали? — грубо спросил я, не желая более сдерживаться.