Князь вздрогнул, переменился в лице и уставился на меня своими воспаленными глазами; в его взгляде было недоумение и бешенство.
— Постойте, — проговорил он как бы про себя, — постойте, дайте мне сообразить. Я действительно пьян, и мне трудно сообразить…
Он замолчал и пытливо, с той же злобой смотрел на меня, придерживая мою руку своей рукой, как бы боясь, чтоб я не ушел.
Я уверен, что в эту минуту он соображал и доискивался, откуда я могу знать это дело, почти никому не известное, и нет ли во всем этом какой-нибудь опасности?
Так продолжалось с минуту; но вдруг лицо его быстро изменилось; прежнее насмешливое, пьяно-веселое выражение появилось снова в его глазах.
Он захохотал.
— Ха, ха, ха!
Талейран, да и только!
Ну что ж, я действительно стоял перед ней как оплеванный, когда она брякнула мне в глаза, что я обокрал ее!
Как она визжала тогда, как ругалась!
Бешеная была женщина и… без всякой выдержки.
Но, посудите сами: во-первых, я вовсе не обокрал ее, как вы сейчас выразились.
Она подарила мне свои деньги сама, и они уже были мои.
Ну, положим, вы мне дарите ваш лучший фрак (говоря это, он взглянул на мой единственный и довольно безобразный фрак, шитый года три назад портным Иваном Скорнягиным), я вам благодарен, ношу его, вдруг через год вы поссорились со мной и требуете его назад, а я его уж износил.
Это неблагородно; зачем же дарить?
Во-вторых, я, несмотря на то, что деньги были мои, непременно бы возвратил их назад, но согласитесь сами: где же я вдруг мог собрать такую сумму?
А главное, я терпеть не могу пасторалей и шиллеровщины, я уж вам говорил, — ну, это-то и было всему причиною.
Вы не поверите, как она рисовалась передо мною, крича, что дарит мне (впрочем, мои же) деньги.
Злость взяла меня, и я вдруг сумел рассудить совершенно правильно, потому что присутствие духа никогда не оставляет меня: я рассудил, что, отдав ей деньги, сделаю ее, может быть, даже несчастною.
Я бы отнял у ней наслаждение быть несчастной вполне из-за меня и проклинать меня за это всю свою жизнь.
Поверьте, мой друг, в несчастии такого рода есть даже какое-то высшее упоение сознавать себя вполне правым и великодушным и иметь полное право назвать своего обидчика подлецом.
Это упоение злобы встречается у шиллеровских натур, разумеется; может быть, потом ей было нечего есть, но я уверен, что она была счастлива.
Я и не хотел лишить ее этого счастья и не отослал ей денег.
Таким образом и оправдано вполне мое правило, что чем громче и крупней человеческое великодушие, тем больше в нем самого отвратительного эгоизма… Неужели вам это неясно?
Но… вы хотели поддеть меня, ха, ха, ха!.. ну, признайтесь, хотели поддеть?..
О Талейран!
— Прощайте! — сказал я, вставая.
— Минутку!
Два заключительных слова, — вскричал он, изменяя вдруг свой гадкий тон на серьезный.
— Выслушайте мое последнее: из всего, что я сказал вам, следует ясно и ярко (думаю, что и вы сами это заметили), что я никогда и ни для кого не хочу упускать мою выгоду.
Я люблю деньги, и мне они надобны.
У Катерины Федоровны их много; ее отец десять лет содержал винный откуп.
У ней три миллиона, и эти три миллиона мне очень пригодятся.
Алеша и Катя — совершенная пара: оба дураки в последней степени; мне того и надо.
И потому я непременно желаю и хочу, чтоб их брак устроился, и как можно скорее.
Недели через две, через три графиня и Катя едут в деревню.
Алеша должен сопровождать их.
Предуведомьте Наталью Николаевну, чтоб не было пасторалей, чтоб не было шиллеровщины, чтоб против меня не восставали.
Я мстителен и зол, я за свое постою.
Ее я не боюсь: все, без сомнения, будет по-моему, и потому если предупреждаю теперь, то почти для нее же самой.
Смотрите же, чтоб не было глупостей и чтоб вела она себя благоразумно.
Не то ей будет плохо, очень плохо.
Уж она за то только должна быть мне благодарна, что я не поступил с нею как следует, по законам.
Знайте, мой поэт, что законы ограждают семейное спокойствие, они гарантируют отца в повиновении сына и что те, которые отвлекают детей от священных обязанностей к их родителям, законами не поощряются.
Сообразите, наконец, что у меня есть связи, что у ней никаких и… неужели вы не понимаете, что я бы мог с ней сделать?..
Но я не сделал, потому что до сих пор она вела себя благоразумно.
Не беспокойтесь: каждую минуту, за каждым движением их присматривали зоркие глаза все эти полгода, и я знал все до последней мелочи.
И потому я спокойно ждал, пока Алеша сам ее бросит, что уж и начинается; а покамест ему милое развлечение.
Я же остался в его понятиях гуманным отцом, а мне надо, чтоб он так обо мне думал.
Ха, ха, ха!