Как вспомню я, что чуть не комплименты ей делал, тогда вечером, что она была так великодушна и бескорыстна, что не вышла за него замуж; желал бы я знать, как бы она вышла!
Что же касается до моего тогдашнего к ней приезда, то все это было единственно для того, что уж пора было кончить их связь.
Но мне надобно было увериться во всем своими глазами, своим собственным опытом… Ну, довольно ли с вас?
Или вы, может быть, хотите узнать еще: для чего я завез вас сюда, для чего я перед вами так ломался и так спроста откровенничал, тогда как все это можно было высказать без всяких откровенностей, — да?
— Да.
— Я скрепился и жадно слушал.
Мне нечего было отвечать ему более.
— Единственно потому, мой друг, что в вас я заметил несколько более благоразумия и ясного взгляда на вещи, чем в обоих наших дурачках.
Вы могли и раньше знать, кто я, предугадывать, составлять предположения обо мне, но я хотел вас избавить от всего этого труда и решился вам наглядно показать, с кем вы имеете дело.
Действительное впечатление великая вещь.
Поймите же меня, mon ami. Вы знаете, с кем имеете дело, ее вы любите, и потому я надеюсь теперь, что вы употребите все свое влияние (а вы-таки имеете на нее влияние), чтоб избавить ее от некоторых хлопот.
Иначе будут хлопоты, и уверяю, уверяю вас, что не шуточные.
Ну-с, наконец, третья причина моих с вами откровенностей это… (да ведь вы угадали же, мой милый), да, мне действительно хотелось поплевать немножко на все это дело, и поплевать именно в ваших глазах.
— И вы достигли вашей цели, — сказал я, дрожа от волнения.
— Я согласен, что ничем вы не могли так выразить передо мной всей вашей злобы и всего презрения вашего ко мне и ко всем нам, как этими откровенностями.
Вы не только не опасались, что ваши откровенности могут вас передо мной компрометировать, но даже и не стыдились меня… Вы действительно походили на того сумасшедшего в плаще.
Вы меня за человека не считали.
— Вы угадали, мой юный друг, — сказал он, вставая, — вы все угадали: недаром же вы литератор.
Надеюсь, что мы расстаемся дружелюбно.
Брудершафт ведь не будем пить?
— Вы пьяны, и единственно потому я не отвечаю вам, как бы следовало…
— Опять фигура умолчания, — не договорили, как следовало бы отвечать, ха-ха-ха!
Заплатить за вас вы мне не позволяете.
— Не беспокойтесь, я сам заплачу.
— Ну, уж без сомнения.
Ведь нам не по дороге?
— Я с вами не поеду.
— Прощайте, мой поэт.
Надеюсь, вы меня поняли…
Он вышел, шагая несколько нетвердо и не оборачиваясь ко мне.
Лакей усадил его в коляску.
Я пошел своею дорогою.
Был третий час утра.
Шел дождь, ночь была темная…
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Глава I
Не стану описывать моего озлобления.
Несмотря на то, что можно было всего ожидать, я был поражен; точно он предстал передо мной во всем своем безобразии совсем неожиданно.
Впрочем, помню, ощущения мои были смутны: как будто я был чем-то придавлен, ушиблен, и черная тоска все больше и больше сосала мне сердце; я боялся за Наташу.
Я предчувствовал ей много мук впереди и смутно заботился, как бы их обойти, как бы облегчить эти последние минуты перед окончательной развязкой всего дела.
В развязке же сомнения не было никакого.
Она приближалась, и как было не угадать, какова она будет!
Я и не заметил, как дошел домой, хотя дождь мочил меня всю дорогу.
Было уже часа три утра.
Не успел я стукнуть в дверь моей квартиры, как послышался стон, и дверь торопливо начала отпираться, как будто Нелли и не ложилась спать, а все время сторожила меня у самого порога.
Свечка горела.
Я взглянул в лицо Нелли и испугался: оно все изменилось; глаза горели, как в горячке, и смотрели как-то дико, точно она не узнавала меня.
С ней был сильный жар.
— Нелли, что с тобой, ты больна? — спросил я, наклоняясь к ней и обняв ее рукой.
Она трепетно прижалась ко мне, как будто боялась чего-то, что-то заговорила, скоро, порывисто, как будто только и ждала меня, чтоб поскорей мне это рассказать.