Но вдруг пораженная ангельской добротою обиженного ею старичка и терпением, с которым он снова разводил ей третий порошок, не сказав ей ни одного слова упрека, Нелли вдруг притихла.
Насмешка слетела с ее губок, краска ударила ей в лицо, глаза повлажнели; она мельком взглянула на меня и тотчас же отворотилась.
Доктор поднес ей лекарство.
Она смирно и робко выпила его, схватив красную пухлую руку старика, и медленно поглядела ему в глаза.
— Вы… сердитесь… что я злая, — сказала было она, но не докончила, юркнула под одеяло, накрылась с головой и громко, истерически зарыдала.
— О дитя мое, не плачьте… Это ничего… Это нервы; выпейте воды.
Но Нелли не слушала.
— Утешьтесь… не расстраивайте себя, — продолжал он, чуть сам не хныча над нею, потому что был очень чувствительный человек, — я вас прощаю и замуж возьму, если вы, при хорошем поведении честной девицы, будете…
— Принимать порошки! — послышалось из-под одеяла с тоненьким, как колокольчик, нервическим смехом, прерываемым рыданиями, — очень мне знакомым смехом.
— Доброе, признательное дитя, — сказал доктор торжественно и чуть не со слезами на глазах.
— Бедная девица!
И с этих пор между ним и Нелли началась какая-то странная, удивительная симпатия.
Со мной же, напротив, Нелли становилась все угрюмее, нервичнее и раздражительнее.
Я не знал, чему это приписать, и дивился на нее, тем более что эта перемена произошла в ней как-то вдруг.
В первые дни болезни она была со мной чрезвычайно нежна и ласкова; казалось, не могла наглядеться на меня, не отпускала от себя, схватывала мою руку своею горячею рукой и садила меня возле себя, и если замечала, что я угрюм и встревожен, старалась развеселить меня, шутила, играла со мной и улыбалась мне, видимо подавляя свои собственные страдания.
Она не хотела, чтоб я работал по ночам или сидел, сторожил ее, и печалилась, видя, что я ее не слушаюсь.
Иногда я замечал в ней озабоченный вид; она начинала расспрашивать и выпытывать от меня, почему я печалюсь, что у меня на уме; но странно, когда доходило до Наташи, она тотчас же умолкала или начинала заговаривать о другом.
Она как будто избегала говорить о Наташе, и это поразило меня.
Когда я приходил, она радовалась.
Когда же я брался за шляпу, она смотрела уныло и как-то странно, как будто с упреком, провожала меня глазами.
На четвертый день ее болезни я весь вечер и даже далеко за полночь просидел у Наташи.
Нам было тогда о чем говорить.
Уходя же из дому, я сказал моей больной, что ворочусь очень скоро, на что и сам рассчитывал.
Оставшись у Наташи почти нечаянно, я был спокоен насчет Нелли: она оставалась не одна.
С ней сидела Александра Семеновна, узнавшая от Маслобоева, зашедшего ко мне на минуту, что Нелли больна и я в больших хлопотах и один-одинехонек.
Боже мой, как захлопотала добренькая Александра Семеновна:
— Так, стало быть, он и обедать к нам теперь не придет!..
Ах, боже мой!
И один-то он, бедный, один.
Ну, так покажем же мы теперь ему наше радушие.
Вот случай выдался, так и не надо его упускать.
Тотчас же она явилась у нас, привезя с собой на извозчике целый узел.
Объявив с первого слова, что теперь и не уйдет от меня, и приехала, чтоб помогать мне в хлопотах, она развязала узел.
В нем были сиропы, варенья для больной, цыплята и курица, в случае если больная начнет выздоравливать, яблоки для печенья, апельсины, киевские сухие варенья (на случай если доктор позволит), наконец, белье, простыни, салфетки, женские рубашки, бинты, компрессы — точно на целый лазарет.
— Все-то у нас есть, — говорила она мне, скоро и хлопотливо выговаривая каждое слово, как будто куда-то торопясь, — ну, а вот вы живете по-холостому.
У вас ведь этого всего мало.
Так уж позвольте мне… и Филипп Филиппыч так приказал.
Ну, что же теперь… поскорей, поскорей! Что же теперь надо делать?
Что она?
В памяти?
Ах, так ей нехорошо лежать, надо поправить подушку, чтоб ниже лежала голова, да знаете ли… не лучше ли кожаную подушку?
От кожаной-то холодит.
Ах, какая я дура!
И на ум не пришло привезть.
Я поеду за ней… Не нужно ли огонь развести?
Я свою старуху вам пришлю.
У меня есть знакомая старуха.
У вас ведь никого нет из женской прислуги… Ну, что же теперь делать?
Это что?
Трава… доктор прописал?