— И, ангел мой, что прощаться, далекий ли путь!
На тебя хоть ветер подует; смотри, какая ты бледненькая.
Ах! да ведь я и забыла (все-то я забываю!) — л`адонку я тебе кончила; молитву зашила в нее, ангел мой; монашенка из Киева научила прошлого года; пригодная молитва; еще давеча зашила.
Надень, Наташа.
Авось господь бог тебе здоровья пошлет.
Одна ты у нас.
И старушка вынула из рабочего ящика нательный золотой крестик Наташи; на той же ленточке была привешена только что сшитая л`адонка.
— Носи на здоровье! — прибавила она, надевая крест и крестя дочь, — когда-то я тебя каждую ночь так крестила на сон грядущий, молитву читала, а ты за мной причитывала.
А теперь ты не та стала, и не дает тебе господь спокойного духа.
Ах, Наташа, Наташа!
Не помогают тебе и молитвы мои материнские!
— И старушка заплакала.
Наташа молча поцеловала ее руку и ступила шаг к дверям; но вдруг быстро воротилась назад и подошла к отцу.
Грудь ее глубоко волновалась.
— Папенька! Перекрестите и вы… свою дочь, — проговорила она задыхающимся голосом и опустилась перед ним на колени.
Мы все стояли в смущении от неожиданного, слишком торжественного ее поступка.
Несколько мгновений отец смотрел на нее, совсем потерявшись.
— Наташенька, деточка моя, дочка моя, милочка, что с тобою! — вскричал он наконец, и слезы градом хлынули из глаз его.
— Отчего ты тоскуешь?
Отчего плачешь и день и ночь?
Ведь я все вижу; я ночей не сплю, встаю и слушаю у твоей комнаты!..
Скажи мне все, Наташа, откройся мне во всем, старику, и мы…
Он не договорил, поднял ее и крепко обнял.
Она судорожно прижалась к его груди и скрыла на его плече свою голову.
— Ничего, ничего, это так… я нездорова… — твердила она, задыхаясь от внутренних, подавленных слез.
— Да благословит же тебя бог, как я благословляю тебя, дитя мое милое, бесценное дитя! — сказал отец.
— Да пошлет и тебе навсегда мир души и оградит тебя от всякого горя.
Помолись богу, друг мой, чтоб грешная молитва моя дошла до него.
— И мое, и мое благословение над тобою! — прибавила старушка, заливаясь слезами.
— Прощайте! — прошептала Наташа.
У дверей она остановилась, еще раз взглянула на них, хотела было еще что-то сказать, но не могла и быстро вышла из комнаты.
Я бросился вслед за нею, предчувствуя недоброе.
Глава VIII
Она шла молча, скоро, потупив голову и не смотря на меня.
Но, пройдя улицу и ступив на набережную, вдруг остановилась и схватила меня за руку.
— Душно! — прошептала она, — сердце теснит… душно!
— Воротись, Наташа! — вскричал я в испуге.
— Неужели ж ты не видишь, Ваня, что я вышла совсем, ушла от них и никогда не возвращусь назад? — сказала она, с невыразимой тоской смотря на меня.
Сердце упало во мне.
Все это я предчувствовал, еще идя к ним; все это уже представлялось мне, как в тумане, еще, может быть, задолго до этого дня; но теперь слова ее поразили меня как громом.
Мы печально шли по набережной.
Я не мог говорить; я соображал, размышлял и потерялся совершенно.
Голова у меня закружилась.
Мне казалось это так безобразно, так невозможно!
— Ты винишь меня, Ваня? — сказала она наконец.
— Нет, но… но я не верю; этого быть не может!.. — отвечал я, не помня, что говорю.
— Нет, Ваня, это уж есть!
Я ушла от них и не знаю, что с ними будет… не знаю, что будет и со мною!
— Ты к нему, Наташа?
Да?