Он стал возить ей книжки с картинками, все назидательного свойства.
Одну он нарочно купил для нее.
Потом стал возить ей сласти, конфет в хорошеньких коробочках.
В такие разы он входил обыкновенно с торжественным видом, как будто был именинник, и Нелли тотчас же догадывалась, что он приехал с подарком.
Но подарка он не показывал, а только хитро смеялся, усаживался подле Нелли, намекал, что если одна молодая девица умела вести себя хорошо и заслужить в его отсутствие уважение, то такая молодая девица достойна хорошей награды.
При этом он так простодушно и добродушно на нее поглядывал, что Нелли хоть и смеялась над ним самым откровенным смехом, но вместе с тем искренняя, ласкающая привязанность просвечивалась в эту минуту в ее проясневших глазках.
Наконец старик торжественно подымался со стула, вынимал коробочку с конфетами и, вручая ее Нелли, непременно прибавлял:
«Моей будущей и любезной супруге».
В эту минуту он сам был, наверно, счастливее Нелли.
После этого начинались разговоры, и каждый раз он серьезно и убедительно уговаривал ее беречь здоровье и давал ей убедительные медицинские советы.
— Более всего надо беречь свое здоровье, — говорил он догматическим тоном, — и во-первых, и главное, для того чтоб остаться в живых, а во-вторых, чтобы всегда быть здоровым и, таким образом, достигнуть счастия в жизни.
Если вы имеете, мое милое дитя, какие-нибудь горести, то забывайте их или лучше всего старайтесь о них не думать.
Если же не имеете никаких горестей, то… также о них не думайте, а старайтесь думать об удовольствиях… о чем-нибудь веселом, игривом…
— А об чем же это веселом, игривом думать? — спрашивала Нелли.
Доктор немедленно становился в тупик.
— Ну, там… об какой-нибудь невинной игре, приличной вашему возрасту; или там… ну, что-нибудь эдакое…
— Я не хочу играть; я не люблю играть, — говорила Нелли.
— А вот я люблю лучше новые платья.
— Новые платья!
Гм.
Ну, это уже не так хорошо.
Надо во всем удовольствоваться скромною долей в жизни.
А впрочем… пожалуй… можно любить и новые платья.
— А вы много мне сошьете платьев, когда я за вас замуж выйду?
— Какая идея! — говорил доктор и уж невольно хмурился.
Нелли плутовски улыбалась и даже раз, забывшись, с улыбкою взглянула и на меня.
— А впрочем… я вам сошью платье, если вы его заслужите своим поведением, — продолжал доктор.
— А порошки нужно будет каждый день принимать, когда я за вас замуж выйду?
— Ну, тогда можно будет и не всегда принимать порошки, — и доктор начинал улыбаться.
Нелли прерывала разговор смехом.
Старичок смеялся вслед за ней и с любовью следил за ее веселостью.
— Игривый ум! — говорил он, обращаясь ко мне.
— Но все еще виден каприз и некоторая прихотливость и раздражительность.
Он был прав.
Я решительно не знал, что делалось с нею.
Она как будто совсем не хотела говорить со мной, точно я перед ней в чем-нибудь провинился.
Мне это было очень горько.
Я даже сам нахмурился и однажды целый день не заговаривал с нею, но на другой день мне стало стыдно.
Часто она плакала, и я решительно не знал, чем ее утешить.
Впрочем, она однажды прервала со мной свое молчание.
Раз я воротился домой перед сумерками и увидел, что Нелли быстро спрятала под подушку книгу.
Это был мой роман, который она взяла со стола и читала в мое отсутствие.
К чему же было его прятать от меня? Точно она стыдится, — подумал я, но не показал виду, что заметил что-нибудь.
Четверть часа спустя, когда я вышел на минутку в кухню, она быстро вскочила с постели и положила роман на прежнее место: воротясь, я увидал уже его на столе.
Через минуту она позвала меня к себе; в голосе ее отзывалось какое-то волнение.
Уже четыре дня как она почти не говорила со мной.
— Вы… сегодня… пойдете к Наташе? — спросила она меня прерывающимся голосом.
— Да, Нелли; мне очень нужно ее видеть сегодня.
Нелли замолчала.
— Вы… очень ее любите? — спросила она опять слабым голосом.