Прихожу и вижу, что ключ торчит снаружи у двери.
Вхожу: никого нет.
Я обмер.
Смотрю: на столе бумажка, и на ней написано карандашом крупным, неровным почерком:
«Я ушла от вас и больше к вам никогда не приду.
Но я вас очень люблю. Ваша верная Нелли».
Я вскрикнул от ужаса и бросился вон из квартиры.
Глава IV
Я еще не успел выбежать на улицу, не успел сообразить, что и как теперь делать, как вдруг увидел, что у наших ворот останавливаются дрожки и с дрожек сходит Александра Семеновна, ведя за руку Нелли.
Она крепко держала ее, точно боялась, чтоб она не убежала другой раз.
Я так и бросился к ним.
— Нелли, что с тобой! — закричал я, — куда ты уходила, зачем?
— Постойте, не торопитесь; пойдемте-ка поскорее к вам, там все и узнаете, — защебетала Александра Семеновна, — какие вещи-то я вам расскажу, Иван Петрович, — шептала она наскоро дорогою.
— Дивиться только надо… Вот пойдемте, сейчас узнаете.
На лице ее было написано, что у ней были чрезвычайно важные новости.
— Ступай, Нелли, ступай, приляг немножко, — сказала она, когда мы вошли в комнаты, — ведь ты устала; шутка ли, сколько обегала; а после болезни-то тяжело; приляг, голубчик, приляг.
А мы с вами уйдемте-ка пока отсюда, не будем ей мешать, пусть уснет.
— И она мигнула мне, чтоб я вышел с ней в кухню.
Но Нелли не прилегла, она села на диван и закрыла обеими руками лицо.
Мы вышли, и Александра Семеновна наскоро рассказала мне, в чем дело.
Потом я узнал еще более подробностей.
Вот как это было.
Уйдя от меня часа за два до моего возвращения и оставив мне записку, Нелли побежала сперва к старичку доктору.
Адрес его она успела выведать еще прежде.
Доктор рассказывал мне, что он так и обмер, когда увидел у себя Нелли, и все время, пока она была у него, «не верил глазам своим».
«Я и теперь не верю, — прибавил он в заключение своего рассказа, — и никогда этому не поверю».
И однако ж, Нелли действительно была у него.
Он сидел спокойно в своем кабинете, в креслах, в шлафроке и кофеем, когда она вбежала и бросилась к нему на шею, прежде чем он успел опомниться.
Она плакала, обнимала и целовала его, целовала ему руки и убедительно, хотя и бессвязно, просила его, чтоб он взял ее жить к себе; говорила, что не хочет и не может более жить со мной, потому и ушла от меня; что ей тяжело; что она уже не будет более смеяться над ним и говорить об новых платьях и будет вести себя хорошо, будет учиться, выучится «манишки ему стирать и гладить» (вероятно, она сообразила всю свою речь дорогою, а может быть, и раньше) и что, наконец, будет послушна и хоть каждый день будет принимать какие угодно порошки. А что если она говорила тогда, что замуж хотела за него выйти, так ведь это она шутила, что она и не думает об этом.
Старый немец был так ошеломлен, что сидел все время, разинув рот, подняв свою руку, в которой держал сигару, и забыв о сигаре, так что она и потухла.
— Мадмуазель, — проговорил он наконец, получив кое-как употребление языка, — мадмуазель, сколько я вас понял, вы просите, чтоб я вам дал место у себя.
Но это — невозможно!
Вы видите, я очень стеснен и не имею значительного дохода… И, наконец, так прямо, не подумав… Это ужасно!
И, наконец, вы, сколько я вижу, бежали из своего дома.
Это очень непохвально и невозможно… И, наконец, я вам позволил только немного гулять, в ясный день, под надзором вашего благодетеля, а вы бросаете своего благодетеля и бежите ко мне, тогда как вы должны беречь себя и… и… принимать лекарство.
И, наконец… наконец, я ничего не понимаю…
Нелли не дала ему договорить.
Она снова начала плакать, снова упрашивать его, но ничего не помогло.
Старичок все более и более впадал в изумление и все более и более ничего не понимал.
Наконец Нелли бросила его, вскрикнула:
«Ах, боже мой!» — и выбежала из комнаты.
«Я был болен весь этот день, — прибавил доктор, заключая свой рассказ, — и на ночь принял декокт…»
А Нелли бросилась к Маслобоевым.
Она запаслась и их адресом и отыскала их, хотя и не без труда.
Маслобоев был дома.
Александра Семеновна так и всплеснула руками, когда услышала просьбу Нелли взять ее к ним.
На ее же расспросы: почему ей так хочется, что ей тяжело, что ли, у меня? — Нелли ничего не отвечала и бросилась, рыдая, на стул.
«Она так рыдала, так рыдала, — рассказывала мне Александра Семеновна, — что я думала, она умрет от этого».
Нелли просилась хоть в горничные, хоть в кухарки, говорила, что будет пол мести и научится белье стирать. (На этом мытье белья она основывала какие-то особенные надежды и почему-то считала это самым сильным прельщением, чтоб ее взяли.) Мнение Александры Семеновны было оставить ее у себя до разъяснения дела, а мне дать знать.
Но Филипп Филиппыч решительно этому воспротивился и тотчас же приказал отвезти беглянку ко мне.