Старик в недоумении смотрел на нее.
— Да, злее меня, потому что вы не хотите простить свою дочь; вы хотите забыть ее совсем и берете к себе другое дитя, а разве можно забыть свое родное дитя?
Разве вы будете любить меня?
Ведь как только вы на меня взглянете, так и вспомните, что я вам чужая и что у вас была своя дочь, которую вы сами забыли, потому что вы жестокий человек.
А я не хочу жить у жестоких людей, не хочу, не хочу!..
— Нелли всхлипнула и мельком взглянула на меня.
— Послезавтра Христос воскрес, все целуются и обнимаются, все мирятся, все вины прощаются… Я ведь знаю… Только вы один, вы… у! жестокий!
Подите прочь!
Она залилась слезами.
Эту речь она, кажется, давно уже сообразила и вытвердила, на случай если старик еще раз будет ее приглашать к себе.
Старик был поражен и побледнел.
Болезненное ощущение выразилось в лице его.
— И к чему, к чему, зачем обо мне все так беспокоятся?
Я не хочу, не хочу! — вскрикнула вдруг Нелли в каком-то исступлении, — я милостыню пойду просить!
— Нелли, что с тобой?
Нелли, друг мой! — вскрикнул я невольно, но восклицанием моим только подлил к огню масла.
— Да, я буду лучше ходить по улицам и милостыню просить, а здесь не останусь, — кричала она, рыдая.
— И мать моя милостыню просила, а когда умирала, сама сказала мне: будь бедная и лучше милостыню проси, чем… Милостыню не стыдно просить: я не у одного человека прошу, я у всех прошу, а все не один человек; у одного стыдно, а у всех не стыдно; так мне одна нищенка говорила; ведь я маленькая, мне негде взять.
Я у всех и прошу.
А здесь я не хочу, не хочу, не хочу, я злая; я злее всех; вот какая я злая!
И Нелли вдруг совершенно неожиданно схватила со столика чашку и бросила ее об пол.
— Вот теперь и разбилась, — прибавила она, с каким-то вызывающим торжеством смотря на меня.
— Чашек-то всего две, — прибавила она, — я и другую разобью… Тогда из чего будете чай-то пить?
Она была как взбешенная и как будто сама ощущала наслаждение в этом бешенстве, как будто сама сознавала, что это и стыдно и нехорошо, и в то же время как будто поджигала себя на дальнейшие выходки.
— Она больна у тебя, Ваня, вот что, — сказал старик, — или… я уж и не понимаю, что это за ребенок.
Прощай!
Он взял свою фуражку и пожал мне руку.
Он был как убитый; Нелли страшно оскорбила его; все поднялось во мне:
— И не пожалела ты его, Нелли! — вскричал я, когда мы остались одни, — и не стыдно, не стыдно тебе! Нет, ты не добрая, ты и вправду злая! — и как был без шляпы, так и побежал я вслед за стариком. Мне хотелось проводить его до ворот и хоть два слова сказать ему в утешение.
Сбегая с лестницы, я как будто еще видел перед собой лицо Нелли, страшно побледневшее от моих упреков.
Я скоро догнал моего старика.
— Бедная девочка оскорблена, и у ней свое горе, верь мне, Иван; а я ей о своем стал расписывать, — сказал он, горько улыбаясь.
— Я растравил ее рану.
Говорят, сытый голодного не разумеет; а я, Ваня, прибавлю, что и голодный голодного не всегда поймет.
Ну, прощай!
Я было заговорил о чем-то постороннем, но старик только рукой махнул.
— Полно меня-то утешать; лучше смотри, чтоб твоя-то не убежала от тебя; она так и смотрит, — прибавил он с каким-то озлоблением и пошел от меня скорыми шагами, помахивая и постукивая своей палкой по тротуару.
Он и не ожидал, что будет пророком.
Что сделалось со мной, когда, воротясь к себе, я, к ужасу моему, опять не нашел дома Нелли!
Я бросился в сени, искал ее на лестнице, кликал, стучался даже у соседей и спрашивал о ней; поверить я не мог и не хотел, что она опять бежала.
И как она могла убежать?
Ворота в доме одни; она должна была пройти мимо нас, когда я разговаривал с стариком.
Но скоро, к большому моему унынию, я сообразил, что она могла прежде спрятаться где-нибудь на лестнице и выждать, пока я пройду обратно домой, а потом бежать, так что я никак не мог ее встретить.
Во всяком случае, она не могла далеко уйти.
В сильном беспокойстве выбежал я опять на поиски, оставив на всякий случай квартиру отпертою.
Прежде всего я отправился к Маслобоевым.
Маслобоевых я не застал дома, ни его, ни Александры Семеновны.
Оставив у них записку, в которой извещал их о новой беде, и прося, если к ним придет Нелли, немедленно дать мне знать, я пошел к доктору; того тоже не было дома, служанка объявила мне, что, кроме давешнего посещения, другого не было.
Что было делать?
Я отправился к Бубновой и узнал от знакомой мне гробовщицы, что хозяйка со вчерашнего дня сидит за что-то в полиции, а Нелли там с тех пор и не видали.