— Ну, так вот как ты сделай, — сказала, вдруг оживляясь, Наташа, — ведь графиня останется хоть сколько-нибудь в Москве?
— Да, почти неделю, — подхватила Катя.
— Неделю!
Так чего ж лучше: ты завтра проводишь их до Москвы, это всего один день, и тотчас же приезжай сюда.
Как им надо будет выезжать из Москвы, мы уж тогда совсем, на месяц, простимся, и ты воротишься в Москву их провожать.
— Ну, так, так… А вы все-таки лишних четыре дня пробудете вместе, — вскрикнула восхищенная Катя, обменявшись многозначительным взглядом с Наташей.
Не могу выразить восторга Алеши от этого нового проекта.
Он вдруг совершенно утешился; его лицо засияло радостию, он обнимал Наташу, целовал руки Кати, обнимал меня.
Наташа с грустною улыбкою смотрела на него, но Катя не могла вынести.
Она переглянулась со мной горячим, сверкающим взглядом, обняла Наташу и встала со стула, чтоб ехать.
Как нарочно, в эту минуту француженка прислала человека с просьбою окончить свидание поскорее и что условленные полчаса уже прошли.
Наташа встала.
Обе стояли одна против другой, держась за руки и как будто силясь передать взглядом все, что скопилось в душе.
— Ведь мы уж больше никогда не увидимся, — сказала Катя.
— Никогда, Катя, — отвечала Наташа.
— Ну, так простимся.
— Обе обнялись.
— Не проклинайте меня, — прошептала наскоро Катя, — а я… всегда… будьте уверены… он будет счастлив… Пойдем, Алеша, проводи меня! — быстро произнесла она, схватывая его руку.
— Ваня! — сказала мне Наташа, взволнованная и измученная, когда они вышли, — ступай за ними и ты и… не приходи назад: у меня будет Алеша до вечера, до восьми часов; а вечером ему нельзя, он уйдет.
Я останусь одна… Приходи часов в девять. Пожалуйста.
Когда в девять часов, оставив Нелли (после разбитой чашки) с Александрой Семеновной, я пришел к Наташе, она уже была одна и с нетерпением ждала меня.
Мавра подала нам самовар; Наташа налила мне чаю, села на диван и подозвала меня поближе к себе.
— Вот и кончилось все, — сказала она, пристально взглянув . на меня.
Никогда не забуду я этого взгляда.
— Вот и кончилась наша любовь.
Полгода жизни!
И на всю жизнь, — прибавила она, сжимая мне руку.
Ее рука горела.
Я стал уговаривать ее одеться потеплее и лечь в постель.
— Сейчас, Ваня, сейчас, мой добрый друг.
Дай мне поговорить и припомнить немного… Я теперь как разбитая… Завтра в последний раз его увижу, в десять часов… в последний!
— Наташа, у тебя лихорадка, сейчас будет озноб; пожалей себя…
— Что же? Ждала я тебя теперь, Ваня, эти полчаса, как он ушел, и как ты думаешь, о чем думала, о чем себя спрашивала?
Спрашивала: любила я его иль не любила и что это такое была наша любовь?
Что, тебе смешно, Ваня, что я об этом только теперь себя спрашиваю?
— Не тревожь себя, Наташа…
— Видишь, Ваня: ведь я решила, что я его не любила как ровню, так, как обыкновенно женщина любит мужчину.
Я любила его как… почти как мать.
Мне даже кажется, что совсем и не бывает на свете такой любви, чтоб оба друг друга любили как ровные, а?
Как ты думаешь?
Я с беспокойством смотрел на нее и боялся, не начинается ли с ней горячка.
Как будто что-то увлекало ее; она чувствовала какую-то особенную потребность говорить; иные слова ее были как будто без связи, и даже иногда она плохо выговаривала их.
Я очень боялся.
— Он был мой, — продолжала она.
— Почти с первой встречи с ним у меня явилось тогда непреодолимое желание, чтоб он был мой, поскорей мой, и чтоб он ни на кого не глядел, никого не знал, кроме меня, одной меня… Катя давеча хорошо сказала: я именно любила его так, как будто мне все время было отчего-то его жалко… Было у меня всегда непреодолимое желание, даже мучение, когда я оставалась одна, о том, чтоб он был ужасно и вечно счастлив.
На его лицо (ты ведь знаешь выражение его лица, Ваня) я спокойно смотреть не могла: такого выражения ни у кого не бывает, а засмеется он, так у меня холод и дрожь была… Право!..
— Наташа, послушай…
— Вот говорили, — перебила она, — да и ты, впрочем, говорил, что он без характера и… и умом недалек, как ребенок.
Ну, а я это-то в нем и любила больше всего… веришь ли этому?
Не знаю, впрочем, любила ли именно одно это: так, просто, всего его любила, и будь он хоть чем-нибудь другой, с характером иль умнее, я бы, может, и не любила его так.