Знаешь, Ваня, я тебе признаюсь в одном: помнишь, у нас была ссора, три месяца назад, когда он был у той, как ее, у этой Минны… я узнала, выследила, и веришь ли: мне ужасно было больно, а в то же время как будто и приятно… не знаю, почему… одна уж мысль, что он тоже, как большой какой-нибудь, вместе с другими большими по красавицам разъезжает, тоже к Минне поехал!
Я… Какое наслаждение было мне тогда в этой ссоре; а потом простить его… о милый!
Она взглянула мне в лицо и как-то странно рассмеялась.
Потом как будто задумалась, как будто все еще припоминала.
И долго сидела она так, с улыбкой на губах, вдумываясь в прошедшее.
— Я ужасно любила его прощать, Ваня, — продолжала она, — знаешь что, когда он оставлял меня одну, я хожу, бывало, по комнате, мучаюсь, плачу, а сама иногда подумаю: чем виноватее он передо мной, тем ведь лучше… да!
И знаешь: мне всегда представлялось, что он как будто такой маленький мальчик: я сижу, а он положил ко мне на колени голову, заснул, а я его тихонько по голове глажу, ласкаю… Всегда так воображала о нем, когда его со мной не было… Послушай, Ваня, — прибавила она вдруг, — какая это прелесть Катя!
Мне показалось, что она сама нарочно растравляет свою рану, чувствуя в этом какую-то потребность, — потребность отчаяния, страданий… И так часто бывает это с сердцем, много потерявшим!
— Катя, мне кажется, может его сделать счастливым, — продолжала она.
— Она с характером и говорит, как будто такая убежденная, и с ним она такая серьезная, важная, — все об умных вещах говорит, точно большая.
А сама-то, сама-то — настоящий ребенок!
Милочка, милочка!
О! пусть они будут счастливы!
Пусть, пусть, пусть!..
И слезы, рыдания вдруг разом так и хлынули из ее сердца.
Целых полчаса она не могла прийти в себя и хоть сколько-нибудь успокоиться.
Милый ангел Наташа!
Еще в этот же вечер, несмотря на свое горе, она смогла-таки принять участие и в моих заботах, когда я, видя, что она немножко успокоилась, или, лучше сказать, устала, и думая развлечь ее, рассказал ей о Нелли… Мы расстались в этот вечер поздно; я дождался, пока она заснула, и, уходя, просил Мавру не отходить от своей больной госпожи всю ночь.
— О, поскорее, поскорее! — восклицал я, возвращаясь домой, — поскорее конец этим мукам!
Хоть чем-нибудь, хоть как-нибудь, но только скорее, скорее!
Наутро, ровно в десять часов, я уже был у нее.
В одно время со мной приехал и Алеша… прощаться.
Не буду говорить, не хочу вспоминать об этой сцене.
Наташа как будто дала себе слово скрепить себя, казаться веселее, равнодушнее, но не могла.
Она обняла Алешу судорожно, крепко.
Мало говорила с ним, но глядела на него долго, пристально, мученическим и словно безумным взглядом.
Жадно вслушивалась в каждое слово его и, кажется, ничего не понимала из того, что он ей говорил.
Помню, он просил простить ему, простить ему и любовь эту и все, чем он оскорблял ее в это время, свои измены, свою любовь к Кате, отъезд… Он говорил бессвязно, слезы душили его.
Иногда он вдруг принимался утешать ее, говорил, что едет только на месяц или много что на пять недель, что приедет летом, тогда будет их свадьба, и отец согласится, и, наконец, главное, что ведь он послезавтра приедет из Москвы, и тогда целых четыре дня они еще пробудут вместе и что, стало быть, теперь расстаются на один только день…
Странное дело: сам он был вполне уверен, что говорит правду и что непременно послезавтра воротится из Москвы… Чего же сам он так плакал и мучился?
Наконец, часы пробили одиннадцать.
Я насилу мог уговорить его ехать.
Московский поезд отправлялся ровно в двенадцать.
Оставался один час.
Наташа мне сама потом говорила, что не помнит, как последний раз взглянула на него.
Помню, что она перекрестила его, поцеловала и, закрыв руками лицо, бросилась назад в комнату.
Мне же надо было проводить Алешу до самого экипажа, иначе он непременно бы воротился и никогда бы не сошел с лестницы.
— Вся надежда на вас, — говорил он мне, сходя вниз.
— Друг мой, Ваня!
Я перед тобой виноват и никогда не мог заслужить твоей любви, но будь мне до конца братом: люби ее, не оставляй ее, пиши мне обо всем как можно подробнее и мельче, как можно мельче пиши, чтоб больше уписалось.
Послезавтра я здесь опять, непременно, непременно!
Но потом, когда я уеду, пиши!
Я посадил его на дрожки.
— До послезавтра! — закричал он мне с дороги.
— Непременно!
С замиравшим сердцем воротился я наверх к Наташе.
Она стояла посреди комнаты, скрестив руки, и в недоумении на меня посмотрела, точно не узнавала меня.
Волосы ее сбились как-то на сторону; взгляд был мутный и блуждающий.
Мавра, как потерянная, стояла в дверях, со страхом смотря на нее.
Вдруг глаза Наташи засверкали: