Долго мы не могли успокоить ее; наконец нам удалось уложить ее в постель; она была как в горячечном бреду.
— Доктор! Что с ней? — спросил я, замирая от страха.
— Подождите, — отвечал он, — надо еще приглядеться к болезни и потом уже сообразить… но, вообще говоря, дело очень нехорошо.
Может кончиться даже горячкой… Впрочем, мы примем меры…
Но меня уже осенила другая мысль.
Я умолил доктора остаться с Наташей еще на два или на три часа и взял с него слово не уходить от нее ни на одну минуту.
Он дал мне слово, и я побежал домой.
Нелли сидела в углу, угрюмая и встревоженная, и странно поглядывала на меня.
Должно быть, я и сам был странен.
Я схватил ее на руки, сел на диван, посадил к себе на колени и горячо поцеловал ее.
Она вспыхнула.
— Нелли, ангел! — сказал я, — хочешь ли ты быть нашим спасением?
Хочешь ли спасти всех нас?
Она с недоумением посмотрела на меня.
— Нелли! Вся надежда теперь на тебя!
Есть один отец: ты его видела и знаешь; он проклял свою дочь и вчера приходил просить тебя к себе вместо дочери.
Теперь ее, Наташу (а ты говорила, что любишь ее!), оставил тот, которого она любила и для которого ушла от отца.
Он сын того князя, который приезжал, помнишь, вечером ко мне и застал еще тебя одну, а ты убежала от него и потом была больна… Ты ведь знаешь его?
Он злой человек!
— Знаю, — отвечала Нелли, вздрогнула и побледнела.
— Да, он злой человек.
Он ненавидел Наташу за то, что его сын, Алеша, хотел на ней жениться.
Сегодня уехал Алеша, а через час его отец уже был у ней и оскорбил ее, и грозил ее посадить в смирительный дом, и смеялся над ней.
Понимаешь меня, Нелли?
Черные глаза ее сверкнули, но она тотчас же их опустила.
— Понимаю, — прошептала она чуть слышно.
— Теперь Наташа одна, больная; я оставил ее с нашим доктором, а сам прибежал к тебе.
Слушай, Нелли: пойдем к отцу Наташи; ты его не любишь, ты к нему не хотела идти, но теперь пойдем к нему вместе.
Мы войдем, и я скажу, что ты теперь хочешь быть у них вместо дочери, вместо Наташи.
Старик теперь болен, потому что проклял Наташу и потому что отец Алеши еще на днях смертельно оскорбил его.
Он не хочет и слышать теперь про дочь, но он ее любит, любит, Нелли, и хочет с ней примириться; я знаю это, я все знаю!
Это так!..
Слышишь ли, Нелли?
— Слышу, — произнесла она тем же шепотом.
Я говорил ей, обливаясь слезами.
Она робко взглядывала на меня.
— Веришь ли этому?
— Верю.
— Ну так я войду с тобой, посажу тебя, и тебя примут, обласкают и начнут расспрашивать.
Тогда я сам так подведу разговор, что тебя начнут расспрашивать о том, как ты жила прежде: о твоей матери и о твоем дедушке.
Расскажи им, Нелли, все так, как ты мне рассказывала.
Все, все расскажи, просто и ничего не утаивая.
Расскажи им, как твою мать оставил злой человек, как она умирала в подвале у Бубновой, как вы с матерью вместе ходили по улицам и просили милостыню; что говорила она тебе и о чем просила тебя, умирая… Расскажи тут же и про дедушку. Расскажи, как он не хотел прощать твою мать, и как она посылала тебя к нему в свой предсмертный час, чтоб он пришел к ней простить ее, и как он не хотел… и как она умерла.
Все, все расскажи!
И как расскажешь все это, то старик почувствует все это и в своем сердце.
Он ведь знает, что сегодня бросил ее Алеша и она осталась, униженная и поруганная, одна, без помощи и без защиты, на поругание своему врагу.
Он все это знает… Нелли! спаси Наташу!
Хочешь ли ехать?
— Да, — отвечала она, тяжело переводя дух и каким-то странным взглядом, пристально и долго, посмотрев на меня; что-то похожее на укор было в этом взгляде, и я почувствовал это в моем сердце.
Но я не мог оставить мою мысль.