Николай Сергеич в нетерпении барабанил по столу пальцами.
— Матушка-то твоя из иностранок, что ли, была?
Так, что ли, вы рассказывали, Иван Петрович? — продолжались робкие расспросы старушки.
Нелли бегло взглянула на меня своими черными глазами, как будто призывая меня на помощь.
Она как-то неровно и тяжело дышала.
— У ней, Анна Андреевна, — начал я, — мать была дочь англичанина и русской, так что скорее была русская; Нелли же родилась за границей.
— Как же ее матушка-то с супругом своим за границу поехала?
Нелли вдруг вся вспыхнула.
Старушка мигом догадалась, что обмолвилась, и вздрогнула под гневным взглядом старика.
Он строго посмотрел на нее и отворотился было к окну.
— Ее мать была дурным и подлым человеком обманута, — произнес он, вдруг обращаясь к Анне Андреевне.
— Она уехала с ним от отца и передала отцовские деньги любовнику; а тот выманил их у нее обманом, завез за границу, обокрал и бросил.
Один добрый человек ее не оставил и помогал ей до самой своей смерти.
А когда он умер, она, два года тому назад, воротилась назад к отцу.
Так, что ли, ты рассказывал, Ваня? — спросил он отрывисто.
Нелли в величайшем волнении встала с места и хотела было идти к дверям.
— Поди сюда, Нелли, — сказал старик, протягивая наконец ей руку.
— Сядь здесь, сядь возле меня, вот тут, — сядь!
— Он нагнулся, поцеловал ее в лоб и тихо начал гладить ее по головке.
Нелли так вся и затрепетала… но сдержала себя.
Анна Андреевна а умилении, с радостною надеждою смотрела, как ее Николай Сергеич приголубил наконец сиротку.
— Я знаю, Нелли, что твою мать погубил злой человек, злой и безнравственный, но знаю тоже, что она отца своего любила и почитала, — с волнением произнес старик, продолжая гладить Нелли по головке и не стерпев, чтоб не бросить нам в эту минуту этот вызов.
Легкая краска покрыла его бледные щеки; он старался не взглядывать на нас.
— Мамаша любила дедушку больше, чем ее дедушка любил, — робко, но твердо проговорила Нелли, тоже стараясь ни на кого не взглянуть.
— А ты почему знаешь? — резко спросил старик, не выдержав, как ребенок, и как будто сам стыдясь своего нетерпения.
— Знаю, — отрывисто отвечала Нелли.
— Он не принял матушку и… прогнал ее…
Я видел, что Николаю Сергеичу хотелось было что-то сказать, возразить, сказать, например, что старик за дело не принял дочь, но он поглядел на нас и смолчал.
— Как же, где же вы жили-то, когда дедушка вас не принял? — спросила Анна Андреевна, в которой вдруг родилось упорство и желание продолжать именно на эту тему.
— Когда мы приехали, то долго отыскивали дедушку, — отвечала Нелли, — но никак не могли отыскать.
Мамаша мне и сказала тогда, что дедушка был прежде очень богатый и фабрику хотел строить, а что теперь он очень бедный, потому что тот, с кем мамаша уехала, взял у ней все дедушкины деньги и не отдал ей.
Ока мне это сама сказала.
— Гм… — отозвался старик.
— И она говорила мне еще, — продолжала Нелли, все более и более оживляясь и как будто желая возразить Николаю Сергеичу, но обращаясь к Анне Андреевне, — она мне говорила, что дедушка на нее очень сердит, и что она сама во всем перед ним виновата, и что нет у ней теперь на всей земле никого, кроме дедушки.
И когда говорила мне, то плакала…
«Он меня не простит, — говорила она, еще когда мы сюда ехали, — но, может быть, тебя увидит и тебя полюбит, а за тебя и меня простит». Мамаша очень любила меня, и когда это говорила, то всегда меня целовала, а к дедушке идти очень боялась.
Меня же учила молиться за дедушку, и сама молилась и много мне еще рассказывала, как она прежде жила с дедушкой и как дедушка ее очень любил, больше всех.
Она ему на фортепьяно играла и книги читала по вечерам, а дедушка ее целовал и много ей дарил… все дарил, так что один раз они и поссорились, в мамашины именины; потому что дедушка думал, что мамаша еще не знает, какой будет подарок, а мамаша уже давно узнала какой.
Мамаше хотелось серьги, а дедушка все нарочно обманывал ее и говорил, что подарит не серьги, а брошку; и когда он принес серьги и как увидел, что мамаша уж знает, что будут серьги, а не брошка, то рассердился за то, что мамаша узнала, и половину дня не говорил с ней, а потом сам пришел ее целовать и прощенья просить…
Нелли рассказывала с увлечением, и даже краска заиграла на ее бледных больных щечках.
Видно было, что ее мамаша не раз говорила с своей маленькой Нелли о своих прежних счастливых днях, сидя в своем угле, в подвале, обнимая и целуя свою девочку (все, что у ней осталось отрадного в жизни) и плача над ней, а в то же время и не подозревая, с какою силою отзовутся эти рассказы ее в болезненно впечатлительном и рано развившемся сердце больного ребенка.
Но увлекшаяся Нелли как будто вдруг опомнилась, недоверчиво осмотрелась кругом и притихла.
Старик наморщил лоб и снова забарабанил по столу; у Анны Андреевны показалась на глазах слезинка, и она молча отерла ее платком.
— Мамаша приехала сюда очень больная, — прибавила Нелли тихим голосом,
— у ней грудь очень болела.
Мы долго искали дедушку и не могли найти, а сами нанимали в подвале, в углу.
— В углу, больная-то! — вскричала Анна Андреевна.
— Да… в углу… — отвечала Нелли.
Мамаша была бедная.
Мамаша мне говорила, — прибавила она, оживляясь, — что не грех быть бедной, а что грех быть богатым и обижать… и что ее бог наказывает.