Я же тебя оставила первая, а ты все простил, только об моем счастье и думаешь.
Письма нам переносить хочешь…
Она заплакала.
— Я ведь знаю, Ваня, как ты любил меня, как до сих пор еще любишь, и ни одним-то упреком, ни одним горьким словом ты не упрекнул меня во все это время! А я, я… Боже мой, как я перед тобой виновата!
Помнишь, Ваня, помнишь и наше время с тобою?
Ох, лучше б я не знала, не встречала б его никогда!..
Жила б я с тобой, Ваня, с тобой, добренький ты мой, голубчик ты мой!..
Нет, я тебя не стою!
Видишь, я какая: в такую минуту тебе же напоминаю о нашем прошлом счастии, а ты и без того страдаешь!
Вот ты три недели не приходил: клянусь же тебе, Ваня, ни одного разу не приходила мне в голову мысль, что ты меня проклял и ненавидишь.
Я знала, отчего ты ушел: ты не хотел нам мешать и быть нам живым укором.
А самому тебе разве не было тяжело на нас смотреть?
А как я ждала тебя, Ваня, уж как ждала!
Ваня, послушай, если я и люблю Алешу, как безумная, как сумасшедшая, то тебя, может быть, еще больше, как друга моего, люблю.
Я уж слышу, знаю, что без тебя я не проживу; ты мне надобен, мне твое сердце надобно, твоя душа золотая… Ох, Ваня! Какое горькое, какое тяжелое время наступает!
Она залилась слезами. Да, тяжело ей было!
— Ах, как мне хотелось тебя видеть! — продолжала она, подавив свои слезы.
— Как ты похудел, какой ты больной, бледный; ты в самом деле был нездоров, Ваня?
Что ж я, и не спрошу!
Все о себе говорю; ну, как же теперь твои дела с журналистами? Что твой новый роман, подвигается ли?
— До романов ли, до меня ли теперь, Наташа!
Да и что мои дела!
Ничего; так себе, да и бог с ними!
А вот что, Наташа: это он сам потребовал, чтоб ты шла к нему?
— Нет, не он один, больше я.
Он, правда, говорил, да я и сама… Видишь, голубчик, я тебе все расскажу: ему сватают невесту, богатую и очень знатную; очень знатным людям родня.
Отец непременно хочет, чтоб он женился на ней, а отец, ведь ты знаешь, — ужасный интриган; он все пружины в ход пустил: и в десять лет такого случая не нажить.
Связи, деньги… А она, говорят, очень хороша собою; да и образованием, и сердцем — всем хороша; уж Алеша увлекается ею. Да к тому же отец и сам его хочет поскорей с плеч долой сбыть, чтоб самому жениться, а потому непременно и во что бы то ни стало положил расторгнуть нашу связь.
Он боится меня и моего влияния на Алешу…
— Да разве князь, — прервал я ее с удивлением, — про вашу любовь знает?
Ведь он только подозревал, да и то не наверное.
— Знает, все знает.
— Да ему кто сказал?
— Алеша же все и рассказал, недавно.
Он мне сам говорил, что все это рассказал отцу.
— Господи! Что ж это у вас происходит!
Сам же все и рассказал, да еще в такое время?..
— Не вини его, Ваня, — перебила Наташа, — не смейся над ним!
Его судить нельзя, как всех других.
Будь справедлив.
Ведь он не таков, как вот мы с тобой.
Он ребенок; его и воспитали не так.
Разве он понимает, что делает?
Первое впечатление, первое чужое влияние способно его отвлечь от всего, чему он за минуту перед тем отдавался с клятвою.
У него нет характера.
Он вот поклянется тебе, да в тот же день, так же правдиво и искренно, другому отдастся; да еще сам первый к тебе придет рассказать об этом.
Он и дурной поступок, пожалуй, сделает; да обвинить-то его за этот дурной поступок нельзя будет, а разве что пожалеть.
Он и на самопожертвование способен и даже знаешь на какое!
Да только до какого-нибудь нового впечатления: тут уж он опять все забудет.
Так и меня забудет, если я не буду постоянно при нем.