— Что же вы на Васильевском нанимали?
Это там у Бубновой, что ли? — спросил старик, обращаясь ко мне и стараясь выказать некоторую небрежность в своем вопросе.
Спросил же, как будто ему неловко было сидеть молча.
— Нет, не там… а сперва в Мещанской, — отвечала Нелли.
— Там было очень темно и сыро, — продолжала она, помолчав, — и матушка очень заболела, но еще тогда ходила.
Я ей белье мыла, а она плакала.
Там тоже жила одна старушка, капитанша, и жил отставной чиновник, и все приходил пьяный, и всякую ночь кричал и шумел.
Я очень боялась его.
Матушка брала меня к себе на постель и обнимала меня, а сама вся, бывало, дрожит, а чиновник кричит и бранится.
Он хотел один раз прибить капитаншу, а та была старая старушка и ходила с палочкой.
Мамаше стало жаль ее, и она за нее заступилась; чиновник и ударил мамашу, а я чиновника…
Нелли остановилась.
Воспоминание взволновало ее; глазки ее засверкали.
— Господи боже мой! — вскричала Анна Андреевна, до последней степени заинтересованная рассказом и не спускавшая глаз с Нелли, которая преимущественно обращалась к ней.
— Тогда мамаша вышла, — продолжала Нелли, — и меня увела с собой.
Это было днем.
Мы всь ходили по улицам, до самого вечера, и мамаша все плакала и все ходила, а меня вела за руку.
Я очень устала; мы и не ели этот день.
А мамаша все сама с собой говорила и мне все говорила:
«Будь бедная, Нелли, и когда я умру, не слушай никого и ничего.
Ни к кому не ходи; будь одна, бедная, и работай, а нет работы, так милостыню проси, а к ним не ходи».
Только в сумерки мы переходили через одну большую улицу; вдруг мамаша закричала:
«Азорка!
Азорка!» — и вдруг большая собака, без шерсти, подбежала к мамаше, завизжала и бросилась к ней, а мамаша испугалась, стала бледная, закричала и бросилась на колени перед высоким стариком, который шел с палкой и смотрел в землю.
А этот высокий старик и был дедушка, и такой сухощавый, в дурном платье.
Тут-то я в первый раз и увидала дедушку.
Дедушка тоже очень испугался и весь побледнел, и как увидал, что мамаша лежит подле него и обхватила его ноги, — он вырвался, толкнул мамашу, ударил по камню палкой и пошел скоро от нас.
Азорка еще остался и все выл и лизал мамашу, потом побежал к дедушке, схватил его за полу и потащил назад, а дедушка его ударил палкой.
Азорка опять к нам было побежал, да дедушка кликнул его, он и побежал за дедушкой и все выл.
А мамаша лежала как мертвая, кругом народ собрался, полицейские пришли.
Я все кричала и подымала мамашу.
Она и встала, огляделась кругом и пошла за мной.
Я ее повела домой.
Люди на нас долго смотрели и все головой качали…
Нелли приостановилась перевести дух и скрепить себя.
Она была очень бледна, но решительность сверкала в ее взгляде.
Видно было, что она решилась, наконец, все говорить.
В ней было даже что-то вызывающее в эту минуту.
— Что ж, — заметил Николай Сергеич неровным голосом, с какою-то раздражительною резкостью, — что ж, твоя мать оскорбила своего отца, и он за дело отверг ее…
— Матушка мне то же говорила, — резко подхватила Нелли, — и, как мы шли домой, все говорила: это твой дедушка, Нелли, а я виновата перед ним, вот он и проклял меня, за это меня теперь бог и наказывает, и весь вечер этот и все следующие дни все это же говорила.
А говорила, как будто себя не помнила…
Старик смолчал.
— А потом как же вы на другую-то квартиру перебрались? — спросила Анна Андреевна, продолжавшая тихо плакать.
— Мамаша в ту же ночь заболела, а капитанша отыскала квартиру у Бубновой, а на третий день мы и переехали, и капитанша с нами; и как переехали, мамаша совсем слегла и три недели лежала больная, а я ходила за ней.
Деньги у нас совсем все вышли, и нам помогла капитанша и Иван Александрыч.
— Гробовщик, хозяин, — сказал я в пояснение.
— А когда мамаша встала с постели и стала ходить, тогда мне про Азорку и рассказала.
Нелли приостановилась.
Старик как будто обрадовался, что разговор перешел на Азорку.
— Что ж она про Азорку тебе рассказывала? — спросил он, еще более нагнувшись в своих креслах, точно чтоб еще больше скрыть свое лицо и смотреть вниз.