Тогда он засмеялся и сказал мне:
«Пойдем со мной».
Я не знала, идти ли, вдруг подошел один старичок, в золотых очках, — а он слышал, как я спрашивала рубль серебром, — нагнулся ко мне и спросил, для чего я непременно столько хочу.
Я сказала ему, что мамаша больна и что нужно столько на лекарство.
Он спросил, где мы живем, и записал, и дал мне бумажку, рубль серебром.
А тот, как увидал старика в очках, ушел и не звал меня больше с собой.
Я пошла в лавочку и разменяла рубль на медные; тридцать копеек завернула в бумажку и отложила мамаше, а семь гривен не завернула в бумажку, а нарочно зажала в руках и пошла к дедушке.
Как пришла к нему, то отворила дверь, стала на пороге, размахнулась и бросила ему с размаху все деньги, так они и покатились по полу.
— Вот, возьмите ваши деньги! — сказала я ему.
— Не надо их от вас мамаше, потому что вы ее проклинаете, — хлопнула дверью и тотчас же убежала прочь.
Ее глаза засверкали, и она с наивно вызывающим видом взглянула на старика.
— Так и надо, — сказала Анна Андреевна, не смотря на Николая Сергеича и крепко прижимая к себе Нелли, — так и надо с ним; твой дедушка был злой и жестокосердый…
— Гм! — отозвался Николай Сергеич.
— Ну, так как же, как же? — с нетерпением спрашивала Анна Андреевна.
— Я перестала ходить больше к дедушке, и он перестал ходить ко мне, — отвечала Нелли.
— Что ж, как же вы остались с мамашей-то?
Ох, бедные вы, бедные!
— А мамаше стало еще хуже, и она уже редко вставала с постели, — продолжала Нелли, и голос ее задрожал и прервался.
— Денег у нас уж ничего больше не было, я и стала ходить с капитаншей.
А капитанша по домам ходила, тоже и на улице людей хороших останавливала и просила, тем и жила.
Она говорила мне, что она не нищая, а что у ней бумаги есть, где ее чин написан и написано тоже, что она бедная.
Эти бумаги она и показывала, и ей за это деньги давали.
Она и говорила мне, что у всех просить не стыдно.
Я и ходила с ней, и нам подавали, тем мы и жили.
Мамаша узнала про это, потому что жильцы стали попрекать, что она нищая, а Бубнова сама приходила к мамаше и говорила, что лучше б она меня к ней отпустила, а не просить милостыню.
Она и прежде к мамаше приходила и ей денег носила; а когда мамаша не брала от нее, то Бубнова говорила: зачем вы такие гордые, и кушанье присылала.
А как сказала она это теперь про меня, то мамаша заплакала, испугалась, а Бубнова начала ее бранить, потому что была пьяна, и сказала, что я и без того нищая и с капитаншей хожу, и в тот же вечер выгнала капитаншу из дому.
Мамаша как узнала про все, то стала плакать, потом вдруг встала с постели, оделась, схватила меня за руку и повела за собой.
Иван Александрыч стал ее останавливать, но она не слушала, и мы вышли.
Мамаша едва могла ходить и каждую минуту садилась на улице, а я ее придерживала.
Мамаша все говорила, что идет к дедушке и чтоб я вела ее, а уж давно стала ночь.
Вдруг мы пришли в большую улицу; тут перед одним домом останавливались кареты и много выходило народу, а в окнах везде был свет, и слышна была музыка.
Мамаша остановилась, схватила меня и сказала мне тогда:
«Нелли, будь бедная, будь всю жизнь бедная, не ходи к ним, кто бы тебя ни позвал, кто бы ни пришел.
И ты бы могла там быть, богатая и в хорошем платье, да я этого не хочу.
Они злые и жестокие, и вот тебе мое приказание: оставайся бедная, работай и милостыню проси, а если кто придет за тобой, скажи: не хочу к вам!..»
Это мне говорила мамаша, когда больна была, и я всю жизнь хочу ее слушаться, — прибавила Нелли, дрожа от волнения, с разгоревшимся личиком, — и всю жизнь буду служить и работать, и к вам пришла тоже служить и работать, а не хочу быть как дочь…
— Полно, полно, голубка моя, полно! — вскрикнула старушка, крепко обнимая Нелли.
— Ведь матушка твоя была в это время больна, когда говорила.
— Безумная была, — резко заметил старик.
— Пусть безумная! — подхватила Нелли, резко обращаясь к нему, — пусть безумная, но она мне так приказала, так я и буду всю жизнь.
И когда она мне это сказала, то даже в обморок упала.
— Господи боже! — вскрикнула Анна Андреевна, — больная-то, на улице, зимой?..
— Нас хотели взять в полицию, но один господин вступился, расспросил у меня квартиру, дал мне десять рублей и велел отвезти мамашу к нам домой на своих лошадях. После этого мамаша уж и не вставала, а через три недели умерла…
— А отец-то что ж?
Так и не простил? — вскрикнула Анна Андреевна.
— Не простил! — отвечала Нелли, с мучением пересиливая себя.
— За неделю до смерти мамаша подозвала меня и сказала:
«Нелли, сходи еще раз к дедушке, в последний раз, и попроси, чтоб он пришел ко мне и простил меня; скажи ему, что я через несколько дней умру и тебя одну на свете оставляю.
И скажи ему еще, что мне тяжело умирать…» Я и пошла, постучалась к дедушке, он отворил и, как увидел меня, тотчас хотел было передо мной дверь затворить, но я ухватилась за дверь обеими руками и закричала ему: