«Мамаша умирает, вас зовет, идите!..»
Но он оттолкнул меня и захлопнул дверь.
Я воротилась к мамаше, легла подле нее, обняла ее и ничего не сказала… Мамаша тоже обняла меня и ничего не расспрашивала…
Тут Николай Сергеич тяжело оперся рукой на стол и встал, но, обведя нас всех каким-то странным, мутным взглядом, как бы в бессилии опустился в кресла.
Анна Андреевна уже не глядела на него, но, рыдая, обнимала Нелли…
— Вот в последний день, перед тем как ей умереть, перед вечером, мамаша подозвала меня к себе, взяла меня за руку и сказала:
«Я сегодня умру, Нелли», хотела было еще говорить, но уж не могла.
Я смотрю на нее, а она уж как будто меня и не видит, только в руках мою руку крепко держит.
Я тихонько вынула руку и побежала из дому, и всю дорогу бежала бегом и прибежала к дедушке.
Как он увидел меня, то вскочил со стула и смотрит, и так испугался, что совсем стал такой бледный и весь задрожал.
Я схватила его за руку и только одно выговорила:
«Сейчас умрет».
Тут он вдруг так и заметался; схватил свою палку и побежал за мной; даже и шляпу забыл, а было холодно.
Я схватила шляпу и надела ее ему, и мы вместе выбежали.
Я торопила его и говорила, чтоб он нанял извозчика, потому что мамаша сейчас умрет; но у дедушки было только семь копеек всех денег.
Он останавливал извозчиков, торговался, но они только смеялись, и над Азоркой смеялись, а Азорка с нами бежал, и мы все дальше и дальше бежали.
Дедушка устал и дышал трудно, но все торопился и бежал.
Вдруг он упал, и шляпа с него соскочила.
Я подняла его, надела ему опять шляпу и стала его рукой вести, и только перед самой ночью мы пришли домой… Но матушка уже лежала мертвая.
Как увидел ее дедушка, всплеснул руками, задрожал и стал над ней, а сам ничего не говорит.
Тогда я подошла к мертвой мамаше, схватила дедушку за руку и закричала ему:
«Вот, жестокий и злой человек, вот, смотри!.. смотри!» — тут дедушка закричал и упал на пол как мертвый…
Нелли вскочила, высвободилась из объятий Анны Андреевны и стала посреди нас, бледная, измученная и испуганная.
Но Анна Андреевна бросилась к ней и, снова обняв ее, закричала как будто в каком-то вдохновении:
— Я, я буду тебе мать теперь, Нелли, а ты мое дитя!
Да, Нелли, уйдем, бросим их всех, жестоких и злых!
Пусть потешаются над людьми, бог, бог зачтет им… Пойдем, Нелли, пойдем отсюда, пойдем!..
Я никогда, ни прежде, ни после, не видал ее в таком состоянии, да и не думал, чтоб она могла быть когда-нибудь так взволнована.
Николай Сергеич выпрямился в креслах, приподнялся и прерывающимся голосом спросил:
— Куда ты, Анна Андреевна?
— К ней, к дочери, к Наташе! — закричала она и потащила Нелли за собой к дверям.
— Постой, постой, подожди!..
— Нечего ждать, жестокосердый и злой человек!
Я долго ждала, и она долго ждала, а теперь прощай!..
Ответив это, старушка обернулась, взглянула на мужа и остолбенела: Николай Сергеич стоял перед ней, захватив свою шляпу, и дрожавшими бессильными руками торопливо натягивал на себя свое пальто.
— И ты… и ты со мной! — вскрикнула она, с мольбою сложив руки и недоверчиво смотря на него, как будто не смея и поверить такому счастью.
— Наташа, где моя Наташа!
Где она!
Где дочь моя! — вырвалось, наконец, из груди старика.
— Отдайте мне мою Наташу!
Где, где она! — и, схватив костыль, который я ему подал, он бросился к дверям.
— Простил!
Простил! — вскричала Анна Андреевна.
Но старик не дошел до порога.
Дверь быстро отворилась, и в комнату вбежала Наташа, бледная, с сверкающими глазами, как будто в горячке.
Платье ее было измято и смочено дождем.
Платочек, которым она накрыла голову, сбился у ней на затылок, и на разбившихся густых прядях ее волос сверкали крупные капли дождя.
Она вбежала, увидала отца и с криком бросилась перед ним на колена, простирая к нему руки.
Глава IX
Но он уже держал ее в своих объятиях!..