Он схватил ее и, подняв как ребенка, отнес в свои кресла, посадил ее, а сам упал перед ней на колена.
Он целовал ее руки, ноги; он торопился целовать ее, торопился наглядеться на нее, как будто еще не веря, что она опять вместе с ним, что он опять ее видит и слышит, — ее, свою дочь, свою Наташу!
Анна Андреевна, рыдая, охватила ее, прижала голову ее к своей груди и так и замерла в этом объятии, не в силах произнесть слова.
— Друг мой!.. жизнь моя!.. радость моя!.. — бессвязно восклицал старик, схватив руки Наташи и, как влюбленный, смотря в бледное, худенькое, но прекрасное личико ее, в глаза ее, в которых блистали слезы.
— Радость моя, дитя мое! — повторял он и опять смолкал и с благоговейным упоением глядел на нее.
— Что же, что же мне сказали, что она похудела! — проговорил он с торопливою, как будто детскою улыбкою, обращаясь к нам и все еще стоя перед ней на коленах.
— Худенькая, правда, бледненькая, но посмотри на нее, какая хорошенькая!
Еще лучше, чем прежде была, да, лучше! — прибавил он, невольно умолкая под душевной болью, радостною болью, от которой как будто душу ломит надвое.
— Встаньте, папаша!
Да встаньте же, — говорила Наташа, — ведь мне тоже хочется вас целовать…
— О милая!
Слышишь, слышишь, Аннушка, как она это хорошо сказала, — и он судорожно обнял ее.
— Нет, Наташа, мне, мне надо у твоих ног лежать до тех пор, пока сердце мое услышит, что ты простила меня, потому что никогда, никогда не могу заслужить я теперь от тебя прощения!
Я отверг тебя, я проклинал тебя, слышишь, Наташа, я проклинал тебя, — и я мог это сделать!..
А ты, а ты, Наташа: и могла ты поверить, что я тебя проклял!
И поверила — ведь поверила!
Не надо было верить!
Не верила бы, просто бы не верила!
Жестокое сердечко! Что же ты не шла ко мне?
Ведь ты знала, как я приму тебя!..
О Наташа, ведь ты помнишь, как я прежде тебя любил: ну, а теперь и во все это время я тебя вдвое, в тысячу раз больше любил, чем прежде!
Я тебя с кровью любил!
Душу бы из себя с кровью вынул, сердце свое располосовал да к ногам твоим положил бы!..
О радость моя!
— Да поцелуйте же меня, жестокий вы человек, в губы, в лицо поцелуйте, как мамаша целует! — воскликнула Наташа больным, расслабленным, полным слезами радости голосом.
— И в глазки тоже!
И в глазки тоже!
Помнишь, как прежде, — повторял старик после долгого, сладкого объятия с дочерью.
— О Наташа!
Снилось ли тебе когда про нас?
А мне ты снилась чуть не каждую ночь, и каждую ночь ты ко мне приходила, и я над тобой плакал, а один раз ты, как маленькая, пришла, помнишь, когда еще тебе только десять лет было и ты на фортепьяно только что начинала учиться, — пришла в коротеньком платьице, в хорошеньких башмачках и с ручками красненькими… ведь у ней красненькие такие ручки были тогда, помнишь, Аннушка? — пришла ко мне, на колени села и обняла меня… И ты, и ты, девочка ты злая!
И ты могла думать, что я проклял тебя, что я не приму тебя, если б ты пришла!..
Да ведь я… слушай, Наташа: да ведь я часто к тебе ходил, и мать не знала, и никто не знал; то под окнами у тебя стою, то жду: полсутки иной раз жду где-нибудь на тротуаре у твоих ворот! Не выйдешь ли ты, чтоб издали только посмотреть на тебя!
А то у тебя по вечерам свеча на окошке часто горела; так сколько раз я, Наташа, по вечерам к тебе ходил, хоть на свечку твою посмотреть, хоть тень твою в окне увидать, благословить тебя на ночь.
А ты благословляла ли меня на ночь? Думала ли обо мне?
Слышало ли твое сердечко, что я тут под окном?
А сколько раз зимой я поздно ночью на твою лестницу подымусь и в темных сенях стою, сквозь дверь прислушиваюсь: не услышу ли твоего голоска?
Не засмеешься ли ты?
Проклял?
Да ведь я в этот вечер к тебе приходил, простить тебя хотел и только от дверей воротился… О Наташа!
Он встал, он приподнял ее из кресел и крепко-крепко прижал ее к сердцу.
— Она здесь опять, у моего сердца! — вскричал он, — о, благодарю тебя, боже, за все, за все, и за гнев твой и за милость твою!.. И за солнце твое, которое просияло теперь, после грозы, на нас!
За всю эту минуту благодарю!
О! пусть мы униженные, пусть мы оскорбленные, но мы опять вместе, и пусть, пусть теперь торжествуют эти гордые и надменные, унизившие и оскорбившие нас!
Пусть они бросят в нас камень!
Не бойся, Наташа… Мы пойдем рука в руку, и я скажу им: это моя дорогая, это возлюбленная дочь моя, это безгрешная дочь моя, которую вы оскорбили и унизили, но которую я, я люблю и которую благословляю во веки веков!..
— Ваня! Ваня!.. — слабым голосом проговорила Наташа, протягивая мне из объятий отца свою руку.
О! никогда я не забуду, что в эту минуту она вспомнила обо мне и позвала меня!
— Где же Нелли? — спросил старик, озираясь.
— Ах, где же она? — вскрикнула старушка, — голубчик мой!