Вот он какой!
— Ах, Наташа, да, может быть, это все неправда, только слухи одни.
Ну, где ему, такому еще мальчику, жениться!
— Соображения какие-то у отца особенные, говорю тебе.
— А почему ж ты знаешь, что невеста его так хороша и что он и ею уж увлекается?
— Да ведь он мне сам говорил.
— Как!
Сам же и сказал тебе, что может другую любить, а от тебя потребовал теперь такой жертвы?
— Нет, Ваня, нет!
Ты не знаешь его, ты мало с ним был; его надо короче узнать и уж потом судить.
Нет сердца на свете правдивее и чище его сердца!
Что ж? Лучше, что ль, если б он лгал?
А что он увлекся, так ведь стоит только мне неделю с ним не видаться, он и забудет меня и полюбит другую, а потом как увидит меня, то и опять у ног моих будет.
Нет!
Это еще и хорошо, что я знаю, что не скрыто от меня это; а то бы я умерла от подозрений.
Да, Ваня!
Я уж решилась: если я не буду при нем всегда, постоянно, каждое мгновение, он разлюбит меня, забудет и бросит.
Уж он такой; его всякая другая за собой увлечь может.
А что же я тогда буду делать?
Я тогда умру… да что умереть! Я бы и рада теперь умереть!
А вот каково жить-то мне без него?
Вот что хуже самой смерти, хуже всех мук!
О Ваня, Ваня!
Ведь есть же что-нибудь, что я вот бросила теперь для него и мать и отца!
Не уговаривай меня: все решено!
Он должен быть подле меня каждый час, каждое мгновение; я не могу воротиться.
Я знаю, что погибла и других погубила… Ах, Ваня! — вскричала она вдруг и вся задрожала, — что если он в самом деле уж не любит меня!
Что если ты правду про него сейчас говорил (я никогда этого не говорил), что он только обманывает меня и только кажется таким правдивым и искренним, а сам злой и тщеславный!
Я вот теперь защищаю его перед тобой; а он, может быть, в эту же минуту с другою и смеется про себя… а я, я, низкая, бросила все и хожу по улицам, ищу его… Ох, Ваня!
Этот стон с такою болью вырвался из ее сердца, что вся душа моя заныла в тоске.
Я понял, что Наташа потеряла уже всякую власть над собой.
Только слепая, безумная ревность в последней степени могла довести ее до такого сумасбродного решения.
Но во мне самом разгорелась ревность и прорвалась из сердца.
Я не выдержал: гадкое чувство увлекло меня.
— Наташа, — сказал я, — одного только я не понимаю: как ты можешь любить его после того, что сама про него сейчас говорила?
Не уважаешь его, не веришь даже в любовь его и идешь к нему без возврата, и всех для него губишь?
Что ж это такое?
Измучает он тебя на всю жизнь, да и ты его тоже.
Слишком уж любишь ты его, Наташа, слишком!
Не понимаю я такой любви.
— Да, люблю как сумасшедшая, — отвечала она, побледнев, как будто от боли.
— Я тебя никогда так не любила, Ваня.
Я ведь и сама знаю, что с ума сошла и не так люблю, как надо.
Нехорошо я люблю его… Слушай, Ваня: я ведь и прежде знала и даже в самые счастливые минуты наши предчувствовала, что он даст мне одни только муки.
Но что же делать, если мне теперь даже муки от него — счастье?
Я разве на радость иду к нему?
Разве я не знаю вперед, что меня у него ожидает и что я перенесу от него?
Ведь вот он клялся мне любить меня, всь обещания давал; а ведь я ничему не верю из его обещаний, ни во что их не ставлю и прежде не ставила, хоть и знала, что он мне не лгал, да и солгать не может.
Я сама ему сказала, сама, что не хочу его ничем связывать.
С ним это лучше: привязи никто не любит, я первая.