Я уверена, что он, кроме того: что со мной, как живу я, о чем теперь думаю? — ни о чем более и не помышляет.
Всякая тоска моя отзывается в нем.
Я ведь вижу, как он неловко иногда старается пересилить себя и показать вид, что обо мне не тоскует, напускает на себя веселость, старается смеяться и нас смешить.
Маменька тоже в эти минуты сама не своя, и тоже не верит его смеху, и вздыхает… Такая она неловкая… Прямая душа! — прибавила она со смехом.
— Вот как я получила сегодня письма, ему и понадобилось сейчас убежать, чтоб не встречаться со мной глазами… Я его больше себя, больше всех на свете люблю, Ваня, — прибавила она, потупив голову и сжав мою руку, — даже больше тебя…
Мы прошли два раза по саду, прежде чем она начала говорить.
— У нас сегодня Маслобоев был и вчера тоже был, — сказала она.
— Да, он в последнее время очень часто повадился к вам.
— И знаешь ли, зачем он здесь?
Маменька в него верует, как не знаю во что.
Она думает, что он до того все это знает (ну там законы и все это), что всякое дело может обделать.
Как ты думаешь, какая у ней теперь мысль бродит?
Ей, про себя, очень больно и жаль, что я не сделалась княгиней.
Эта мысль ей жить не дает, и, кажется, она вполне открылась Маслобоеву.
С отцом она боится говорить об этом и думает: не поможет ли ей в чем-нибудь Маслобоев, нельзя ли как хоть по законам?
Маслобоев, кажется, ей не противоречит, а она его вином потчует, — прибавила с усмешкой Наташа.
— От этого проказника станется.
Да почему же ты знаешь?
— Да ведь маменька мне сама проговорилась… намеками…
— Что Нелли?
Как она? — спросил я.
— Я даже удивляюсь тебе, Ваня: до сих пор ты об ней не спросил! — с упреком сказала Наташа.
Нелли была идолом у всех в этом доме.
Наташа ужасно полюбила ее, и Нелли отдалась ей, наконец, всем своим сердцем.
Бедное дитя!
Она и не ждала, что сыщет когда-нибудь таких людей, что найдет столько любви к себе, и я с радостию видел, что озлобленное сердце размягчилось и душа отворилась для нас всех.
Она с каким-то болезненным жаром откликнулась на всеобщую любовь, которою была окружена, в противоположность всему своему прежнему, развившему в ней недоверие, злобу и упорство.
Впрочем, и теперь Нелли долго упорствовала, долго намеренно таила от нас слезы примирения, накипавшие в ней, и, наконец, отдалась нам совсем.
Она сильно полюбила Наташу, затем старика.
Я же сделался ей чем-то до того необходимым, что болезнь ее усиливалась, если я долго не приходил.
В последний раз, расставаясь на два дня, чтоб кончить наконец запущенную мною работу, я должен был много уговаривать ее… конечно, обиняками.
Нелли все еще стыдилась слишком прямого, слишком беззаветного проявления своего чувства…
Она всех нас очень беспокоила.
Молча и безо всяких разговоров решено было, что она останется навеки в доме Николая Сергеича, а между тем отъезд приближался, а ей становилось все хуже и хуже.
Она заболела с того самого дня, как мы пришли с ней тогда к старикам, в день примирения их с Наташей. Впрочем, что ж я? Она и всегда была больна.
Болезнь постепенно росла в ней и прежде, но теперь начала усиливаться с чрезвычайною быстротою.
Я не знаю и не могу определить в точности ее болезни.
Припадки, правда, повторялись с ней несколько чаще прежнего; но, главное, какое-то изнурение и упадок всех сил, беспрерывное лихорадочное и напряженное состояние — все это довело ее в последние дни до того, что она уже не вставала с постели.
И странно: чем более одолевала ее болезнь, тем мягче, тем ласковее, тем открытее к нам становилась Нелли.
Три дня тому назад она поймала меня за руку, когда я проходил мимо ее кроватки, и потянула меня к себе.
В комнате никого не было.
Лицо ее было в жару (она ужасно похудела), глаза сверкали огнем.
Она судорожно-страстно потянулась ко мне, и когда я наклонился к ней, она крепко обхватила мою шею своими смуглыми худенькими ручками и крепко поцеловала меня, а потом тотчас же потребовала к себе Наташу; я позвал ее; Нелли непременно хотелось, чтоб Наташа присела к ней на кровать и смотрела на нее…
— Мне самой на вас смотреть хочется, — сказала она.
— Я вас вчера во сне видела и сегодня ночью увижу… вы мне часто снитесь… всякую ночь…
Ей, очевидно, хотелось что-то высказать, чувство давило ее; но она и сама не понимала своих чувств и не знала, как их выразить…
Николая Сергеича она любила почти более всех, кроме меня.
Надо сказать, что и Николай Сергеич чуть ли не так же любил ее, как и Наташу.
Он имел удивительное свойство развеселять и смешить Нелли.
Только что он, бывало, придет к ней, тотчас же и начинается смех и даже шалости.