Вот как я услышала это от него сегодня, и думаю: пойду я, стану на мосту и буду милостыню просить, напрошу и куплю ему и хлеба, и вареного картофелю, и табаку.
Вот будто я стою прошу и вижу, что дедушка около ходит, помедлит немного и подойдет ко мне, и смотрит, сколько я набрала и возьмет себе.
Это, говорит, на хлеб, теперь на табак сбирай.
Я сбираю, а он подойдет и отнимет у меня.
Я ему и говорю, что и без того все отдам ему и ничего себе не спрячу.
«Нет, говорит, ты у меня воруешь; мне и Бубнова говорила, что ты воровка, оттого-то я тебя к себе никогда не возьму.
Куды ты еще пятак дела?»
Я заплакала тому, что он мне не верит, а он меня не слушает и все кричит:
«Ты украла один пятак!» — и стал бить меня, тут же на мосту, и больно бил.
И я очень плакала… Вот я и подумала теперь, Ваня, что он непременно жив и где-нибудь один ходит и ждет, чтоб я к нему пришла…
Я снова начал ее уговаривать и разуверять и наконец, кажется, разуверил.
Она отвечала, что боится теперь заснуть, потому что дедушку увидит.
Наконец крепко обняла меня.
— А все-таки я не могу тебя покинуть, Ваня! — сказала она мне, прижимаясь к моему лицу своим личиком.
— Если б и дедушки не было, я все с тобой не расстанусь.
В доме все были испуганы припадком Нелли.
Я потихоньку пересказал доктору все ее грезы и спросил у него окончательно, как он думает о ее болезни?
— Ничего еще неизвестно, — отвечал он, соображая, — я покамест догадываюсь, размышляю, наблюдаю, но… ничего неизвестно.
Вообще выздоровление невозможно.
Она умрет.
Я им не говорю, потому что вы так просили, но мне жаль, и я предложу завтра же консилиум.
Может быть, болезнь примет после консилиума другой оборот.
Но мне очень жаль эту девочку, как дочь мою… Милая, милая девочка!
И с таким игривым умом!
Николай Сергеич был в особенном волнении.
— Вот что, Ваня, я придумал, — сказал он, — она очень любит цветы.
Знаешь что?
Устроим-ка ей завтра, как она проснется, такой же прием, с цветами, как она с этим Генрихом для своей мамаши устроила, вот что сегодня рассказывала… Она это с таким волнением рассказывала…
— То-то с волнением, — отвечал я.
— Волнения-то ей теперь вредны…
— Да, но приятные волнения другое дело!
Уж поверь, голубчик, опытности моей поверь, приятные волнения ничего; приятные волнения даже излечить могут, на здоровье подействовать…
Одним словом, выдумка старика до того прельщала его самого, что он уже пришел от нее в восторг.
Невозможно было и возражать ему. Я спросил совета у доктора, но прежде чем тот собрался сообразить, старик уже схватил свой картуз и побежал обделывать дело.
— Вот что, — сказал он мне, уходя, — тут неподалеку есть одна оранжерея; богатая оранжерея.
Садовники распродают цветы, можно достать, и предешево!..
Удивительно даже, как дешево!
Ты внуши это Анне Андреевне, а то она сейчас рассердится за расходы… Ну, так вот… Да! вот что еще, дружище: куда ты теперь?
Ведь отделался, кончил работу, так чего ж тебе домой-то спешить?
Ночуй у нас, наверху, в светелке: помнишь, как прежде бывало.
И тюфяк твой и кровать — все там на прежнем месте стоит и не тронуто.
Заснешь, как французский король.
А? останься-ка.
Завтра проснемся пораньше, принесут цветы, и к восьми часам мы вместе всю комнату уберем.
И Наташа поможет: у ней вкусу-то ведь больше, чем у нас с тобой… Ну, соглашаешься?
Ночуешь?
Решили, что я останусь ночевать.
Старик обделал дело.
Доктор и Маслобоев простились и ушли.
У Ихменевых ложились спать рано, в одиннадцать часов.