— Да, я помню, Алеша говорил о каком-то письме, которое его очень обрадовало, но это было очень недавно, всего каких-нибудь два месяца.
Ну, что ж дальше, дальше, как же ты-то с князем?
— Да что я-то с князем?
Пойми: полнейшая нравственная уверенность и ни одного положительного доказательства, — ни одного, как я ни бился.
Положение критическое!
Надо было за границей справки делать, а где за границей? — неизвестно.
Я, разумеется, понял, что предстоит мне бой, что я только могу его испугать намеками, прикинуться, что знаю больше, чем в самом деле знаю…
— Ну, и что ж?
— Не дался в обман, а, впрочем, струсил, до того струсил, что трусит и теперь.
У нас было несколько сходок; каким он Лазарем было прикинулся!
Раз, по дружбе, сам мне все принялся рассказывать.
Это когда думал, что я все знаю.
Хорошо рассказывал, с чувством, откровенно — разумеется, бессовестно лгал.
Вот тут я и измерил, до какой степени он меня боялся.
Прикидывался я перед ним одно время ужаснейшим простофилей, а наружу показывал, что хитрю.
Неловко его запугивал, то есть нарочно неловко; грубостей ему нарочно наделал, грозить ему было начал, — ну, все для того, чтоб он меня за простофилю принял и как-нибудь да проговорился.
Догадался, подлец!
Другой раз я пьяным прикинулся, тоже толку не вышло: хитер!
Ты, брат, можешь ли это понять, Ваня, мне все надо было узнать, в какой степени он меня опасается, и второе: представить ему, что я больше знаю, чем знаю в самом деле…
— Ну, что ж наконец-то?
— Да ничего не вышло.
Надо было доказательств, фактов, а их у меня не было.
Одно только он понял, что я все-таки могу сделать скандал.
Конечно, он только скандала одного и боялся, тем более что здесь связи начал заводить.
Ведь ты знаешь, что он женится?
— Нет…
— В будущем году!
Невесту он себе еще в прошлом году приглядел; ей было тогда всего четырнадцать лет, теперь ей уж пятнадцать, кажется, еще в фартучке ходит, бедняжка.
Родители рады!
Понимаешь, как ему надо было, чтоб жена умерла?
Генеральская дочка, денежная девочка — много денег!
Мы, брат Ваня, с тобой никогда так не женимся… Только чего я себе во всю жизнь не прощу, — вскричал Маслобоев, крепко стукнув кулаком по столу, — это — что он оплел меня, две недели назад… подлец!
— Как так?
— Да так.
Я вижу, он понял, что у меня нет ничего положительного, и, наконец, чувствую про себя, что чем больше дело тянуть, тем скорее, значит, поймет он мое бессилие.
Ну, и согласился принять от него две тысячи.
— Ты взял две тысячи!..
— Серебром, Ваня; скрепя сердце взял.
Ну, двух ли тысяч такое дело могло стоить!
С унижением взял.
Стою перед ним, как оплеванный; он говорит: я вам, Маслобоев, за ваши прежние труды еще не заплатил (а за прежние он давно заплатил сто пятьдесят рублей, по условию), ну, так вот я еду; тут две тысячи, и потому, надеюсь, все наше дело совершенно теперь кончено.
Ну, я и отвечал ему:
«Совершенно кончено, князь», а сам и взглянуть в его рожу не смею; думаю: так и написано теперь на ней:
«Что, много взял?
Так только, из благодушия одного дураку даю!»
Не помню, как от него и вышел!
— Да ведь это подло, Маслобоев! — вскричал я, — что ж ты сделал с Нелли?
— Это не просто подло, это каторжно, это пакостно… Это… это… да тут и слов нет, чтобы выразить!
— Боже мой!
Да ведь он по крайней мере должен бы хоть обеспечить Нелли!