Многое в нем мне упорно не нравилось, даже изящная его наружность и, может быть, именно потому, что она была как-то уж слишком изящна.
Впоследствии я понял, что и в этом судил пристрастно.
Он был высок, строен, тонок; лицо его было продолговатое, всегда бледное; белокурые волосы, большие голубые глаза, кроткие и задумчивые, в которых вдруг, порывами, блистала иногда самая простодушная, самая детская веселость.
Полные небольшие пунцовые губы его, превосходно обрисованные, почти всегда имели какую-то серьезную складку; тем неожиданнее и тем очаровательнее была вдруг появлявшаяся на них улыбка, до того наивная и простодушная, что вы сами, вслед за ним, в каком бы вы ни были настроении духа, ощущали немедленную потребность, в ответ ему, точно так же как и он, улыбнуться.
Одевался он неизысканно, но всегда изящно; видно было, что ему не стоило ни малейшего труда это изящество во всем, что оно ему прирожденно.
Правда, и в нем было несколько нехороших замашек, несколько дурных привычек хорошего тона: легкомыслие, самодовольство, вежливая дерзость.
Но он был слишком ясен и прост душою и сам, первый, обличал в себе эти привычки, каялся в них и смеялся над ними.
Мне кажется, этот ребенок никогда, даже и в шутку, не мог бы солгать, а если б и солгал, то, право, не подозревая в этом дурного.
Даже самый эгоизм был в нем как-то привлекателен, именно потому, может быть, что был откровенен, а не скрыт.
В нем ничего не было скрытного.
Он был слаб, доверчив и робок сердцем; воли у него не было никакой.
Обидеть, обмануть его было бы и грешно и жалко, так же как грешно обмануть и обидеть ребенка.
Он был не по летам наивен и почти ничего не понимал из действительной жизни; впрочем, и в сорок лет ничего бы, кажется, в ней не узнал.
Такие люди как бы осуждены на вечное несовершеннолетие.
Мне кажется, не было человека, который бы мог не полюбить его; он заласкался бы к вам, как дитя.
Наташа сказала правду: он мог бы сделать и дурной поступок, принужденный к тому чьим-нибудь сильным влиянием; но, сознав последствия такого поступка, я думаю, он бы умер от раскаяния.
Наташа инстинктивно чувствовала, что будет его госпожой, владычицей; что он будет даже жертвой ее.
Она предвкушала наслаждение любить без памяти и мучить до боли того, кого любишь, именно за то, что любишь, и потому-то, может быть, и поспешила отдаться ему в жертву первая.
Но и в его глазах сияла любовь, и он с восторгом смотрел на нее.
Она с торжеством взглянула на меня.
Она забыла в это мгновение все — и родителей, и прощанье, и подозрения… Она была счастлива.
— Ваня! — вскричала она, — я виновата перед ним и не стою его!
Я думала, что ты уже и не придешь, Алеша.
Забудь мои дурные мысли, Ваня.
Я заглажу это! — прибавила она, с бесконечною любовью смотря на него.
Он улыбнулся, поцеловал у ней руку и, не выпуская ее руки, сказал, обращаясь ко мне:
— Не вините и меня.
Как давно хотел я вас обнять как родного брата; как много она мне про вас говорила!
Мы с вами до сих пор едва познакомились и как-то не сошлись.
Будем друзьями и… простите нас, — прибавил он вполголоса и немного покраснев, но с такой прекрасной улыбкой, что я не мог не отозваться всем моим сердцем на его приветствие.
— Да, да, Алеша, — подхватила Наташа, — он наш, он наш брат, он уже простил нас, и без него мы не будем счастливы.
Я уже тебе говорила… Ох, жестокие мы дети, Алеша!
Но мы будем жить втроем… Ваня! — продолжала она, и губы ее задрожали, — вот ты воротишься теперь к ним, домой; у тебя такое золотое сердце, что хоть они и не простят меня, но, видя, что и ты простил, может быть, хоть немного смягчатся надо мной.
Расскажи им все, все, своими словами из сердца; найди такие слова… Защити меня, спаси; передай им все причины, все как сам понял.
Знаешь ли, Ваня, что я бы, может быть, и не решилась на это, если б тебя не случилось сегодня со мною!
Ты спасение мое: я тотчас же на тебя понадеялась, что ты сумеешь им так передать, что по крайней мере этот первый-то ужас смягчишь для них.
О боже мой, боже!..
Скажи им от меня, Ваня, что я знаю, простить меня уж нельзя теперь: они простят, бог не простит; но что если они и проклянут меня, то я все-таки буду благословлять их и молиться за них всю мою жизнь.
Все мое сердце у них!
Ах, зачем мы не все счастливы!
Зачем, зачем!..
Боже! Что это я такое сделала! — вскричала она вдруг, точно опомнившись, и, вся задрожав от ужаса, закрыла лицо руками.
Алеша обнял ее и молча крепко прижал к себе.
Прошло несколько минут молчания.
— И вы могли потребовать такой жертвы! — сказал я, с упреком смотря на него.
— Не вините меня! — повторил он, — уверяю вас, что теперь все эти несчастья, хоть они и очень сильны, — только на одну минуту.
Я в этом совершенно уверен.
Нужна только твердость, чтоб перенести эту минуту; то же самое и она мне говорила.
Вы знаете: всему причиною эта семейная гордость, эти совершенно ненужные ссоры, какие-то там еще тяжбы!..
Но… (я об этом долго размышлял, уверяю вас) все это должно прекратиться.