Мы все соединимся опять и тогда уже будем совершенно счастливы, так что даже и старики помирятся, на нас глядя.
Почему знать, может быть, именно наш брак послужит началом к их примирению!
Я думаю, что даже и не может быть иначе.
Как вы думаете?
— Вы говорите: брак.
Когда же вы обвенчаетесь? — спросил я, взглянув на Наташу.
— Завтра или послезавтра; по крайней мере, послезавтра — наверно.
Вот видите, я и сам еще не хорошо знаю и, по правде, ничего еще там не устроил.
Я думал, что Наташа, может быть, еще и не придет сегодня.
К тому же отец непременно хотел меня везти сегодня к невесте (ведь мне сватают невесту; Наташа вам сказывала? да я не хочу).
Ну, так я еще и не мог рассчитать всего наверное.
Но все-таки мы, наверное, обвенчаемся послезавтра.
Мне, по крайней мере, так кажется, потому что ведь нельзя же иначе.
Завтра же мы выезжаем по Псковской дороге.
Тут у меня недалеко, в деревне, есть товарищ, лицейский, очень хороший человек; я вас, может быть, познакомлю.
Там в селе есть и священник, а, впрочем, наверно не знаю, есть или нет.
Надо было заранее справиться, да я не успел… А, впрочем, по-настоящему, все это мелочи.
Было бы главное-то в виду.
Можно ведь из соседнего какого-нибудь села пригласить священника; как вы думаете?
Ведь есть же там соседние села!
Одно жаль, что я до сих пор не успел ни строчки написать туда; предупредить бы надо.
Пожалуй, моего приятеля нет теперь и дома… Но — это последняя вещь!
Была бы решимость, а там все само собою устроится, не правда ли?
А покамест, до завтра или хоть до послезавтра, она пробудет здесь у меня.
Я нанял особую квартиру, в которой мы и воротясь будем жить.
Я уж не пойду жить к отцу, не правда ли?
Вы к нам придете; я премило устроился.
Ко мне будут ходить наши лицейские; я заведу вечера…
Я с недоумением и тоскою смотрел на него.
Наташа умоляла меня взглядом не судить его строго и быть снисходительнее.
Она слушала его рассказы с какою-то грустною улыбкой, а вместе с тем как будто и любовалась им, так же как любуются милым, веселым ребенком, слушая его неразумную, но милую болтовню. Я с упреком поглядел на нее.
Мне стало невыносимо тяжело.
— Но ваш отец? — спросил я, — твердо ли вы уверены, что он вас простит?
— Непременно; что ж ему останется делать?
То есть он, разумеется, проклянет меня сначала; я даже в этом уверен.
Он уж такой; и такой со мной строгий.
Пожалуй, еще будет кому-нибудь жаловаться, употребит, одним словом, отцовскую власть… Но ведь все это не серьезно.
Он меня любит без памяти; посердится и простит.
Тогда все помирятся, и все мы будем счастливы.
Ее отец тоже.
— А если не простит? подумали ль вы об этом?
— Непременно простит, только, может быть, не так скоро.
Ну что ж?
Я докажу ему, что и у меня есть характер.
Он все бранит меня, что у меня нет характера, что я легкомысленный.
Вот и увидит теперь, легкомыслен ли я или нет?
Ведь сделаться семейным человеком не шутка; тогда уж я буду не мальчик… то есть я хотел сказать, что я буду такой же, как и другие… ну, там семейные люди.
Я буду жить своими трудами.
Наташа говорит, что это гораздо лучше, чем жить на чужой счет, как мы все живем.
Если б вы только знали, сколько она мне говорит хорошего!