Я бы сам этого никогда не выдумал; — не так я рос, не так меня воспитали.
Правда, я и сам знаю, что я легкомыслен и почти ни к чему не способен; но, знаете ли, у меня третьего дня явилась удивительная мысль.
Теперь хоть и не время, но я вам расскажу, потому что надо же и Наташе услышать, а вы нам дадите совет.
Вот видите: я хочу писать повести и продавать в журналы, так же как и вы.
Вы мне поможете с журналистами, не правда ли?
Я рассчитывал на вас и вчера всю ночь обдумывал один роман, так, для пробы, и знаете ли: могла бы выйти премиленькая вещица.
Сюжет я взял из одной комедии Скриба… Но я вам потом расскажу.
Главное, за него дадут денег… ведь вам же платят!
Я не мог не усмехнуться.
— Вы смеетесь, — сказал он, улыбаясь вслед за мною.
— Нет, послушайте, — прибавил он с непостижимым простодушием, — вы не смотрите на меня, что я такой кажусь; право, у меня чрезвычайно много наблюдательности; вот вы увидите сами.
Почему же не попробовать?
Может, и выйдет что-нибудь… А впрочем, вы, кажется, и правы: я ведь ничего не знаю в действительной жизни; так мне и Наташа говорит; это, впрочем, мне и все говорят; какой же я буду писатель?
Смейтесь, смейтесь, поправляйте меня; ведь это для нее же вы сделаете, а вы ее любите.
Я вам правду скажу: я не стою ее; я это чувствую; мне это очень тяжело, и я не знаю, за что это она меня так полюбила?
А я бы, кажется, всю жизнь за нее отдал!
Право, я до этой минуты ничего не боялся, а теперь боюсь: что это мы затеваем!
Господи! Неужели ж в человеке, когда он вполне предан своему долгу, как нарочно, недостанет уменья и твердости исполнить свой долг?
Помогайте нам хоть вы, друг наш! вы один только друг у нас и остались.
А ведь я что понимаю один-то!
Простите, что я на вас так рассчитываю; я вас считаю слишком благородным человеком и гораздо лучше меня.
Но я исправлюсь, будьте уверены, и буду достоин вас обоих.
Тут он опять пожал мне руку, и в прекрасных глазах его просияло доброе, прекрасное чувство.
Он так доверчиво протягивал мне руку, так верил, что я ему друг!
— Она мне поможет исправиться, — продолжал он.
— Вы, впрочем, не думайте чего-нибудь очень худого, не сокрушайтесь слишком об нас.
У меня все-таки много надежд, а в материальном отношении мы будем совершенно обеспечены.
Я, например, если не удастся роман (я, по правде, еще и давеча подумал, что роман глупость, а теперь только так про него рассказал, чтоб выслушать ваше решение), — если не удастся роман, то я ведь в крайнем случае могу давать уроки музыки.
Вы не знали, что я знаю музыку?
Я не стыжусь жить и таким трудом. Я совершенно новых идей в этом случае.
Да, кроме того, у меня есть много дорогих безделушек, туалетных вещиц; к чему они?
Я продам их, и мы, знаете, сколько времени проживем на это!
Наконец, в самом крайнем случае, я, может быть, действительно займусь службой.
Отец даже будет рад; он все гонит меня служить, а я все отговариваюсь нездоровьем. (Я, впрочем, куда-то уж записан.) А вот как он увидит, что женитьба принесла мне пользу, остепенила меня и что я действительно начал служить, — обрадуется и простит меня…
— Но, Алексей Петрович, подумали ль вы, какая история выйдет теперь между вашим и ее отцом?
Как вы думаете, что сегодня будет вечером у них в доме?
И я указал ему на помертвевшую от моих слов Наташу.
Я был безжалостен.
— Да, да, вы правы, это ужасно! — отвечал он.
— Я уже думал об этом и душевно страдал… Но что же делать?
Вы правы: хотя только бы ее-то родители нас простили!
А как я их люблю обоих, если б вы знали!
Ведь они мне все равно что родные, и вот чем я им плачу!..
Ох, уж эти ссоры, эти процессы!
Вы не поверите, как это нам теперь неприятно!
И за что они ссорятся!
Все мы так друг друга любим, а ссоримся!
Помирились бы, да и дело с концом!
Право, я бы так поступил на их месте… Страшно мне от ваших слов.
Наташа, это ужас, что мы с тобой затеваем!