Спрашивали Смита; неожиданно проявлялись следы его.
— Твой дедушка? да ведь он уже умер! — сказал я вдруг, совершенно не приготовившись отвечать на ее вопрос, и тотчас раскаялся.
С минуту стояла она в прежнем положении и вдруг вся задрожала, но так сильно, как будто в ней приготовлялся какой-нибудь опасный нервический припадок.
Я схватился было поддержать ее, чтоб она не упала.
Через несколько минут ей стало лучше, и я ясно видел, что она употребляет над собой неестественные усилия, скрывая передо мною свое волнение.
— Прости, прости меня, девочка!
Прости, дитя мое! — говорил я, — я так вдруг объявил тебе, а может быть, это еще не то… бедненькая!..
Кого ты ищешь?
Старика, который тут жил?
— Да, — прошептала она с усилием и с беспокойством смотря на меня.
— Его фамилия была Смит?
Да?
— Д-да!
— Так он… ну да, так это он и умер… Только ты не печалься, голубчик мой.
Что ж ты не приходила?
Ты теперь откуда?
Его похоронили вчера; он умер вдруг, скоропостижно… Так ты его внучка?
Девочка не отвечала на мои скорые и беспорядочные вопросы.
Молча отвернулась она и тихо пошла из комнаты.
Я был так поражен, что уж и не удерживал и не расспрашивал ее более.
Она остановилась еще раз на пороге и, полуоборотившись ко мне, спросила:
— Азорка тоже умер?
— Да, и Азорка тоже умер, — отвечал я, и мне показался странным ее вопрос: точно и она была уверена, что Азорка непременно должен был умереть вместе с стариком.
Выслушав мой ответ, девочка неслышно вышла из комнаты, осторожно притворив за собою дверь.
Через минуту я выбежал за ней в погоню, ужасно досадуя, что дал ей уйти!
Она так тихо вышла, что я не слыхал, как отворила она другую дверь на лестницу.
С лестницы она еще не успела сойти, думал я, и остановился в сенях прислушаться.
Но все было тихо, и не слышно было ничьих шагов.
Только хлопнула где-то дверь в нижнем этаже, и опять все стало тихо.
Я стал поспешно сходить вниз.
Лестница прямо от моей квартиры, с пятого этажа до четвертого, шла винтом; с четвертого же начиналась прямая.
Это была грязная, черная и всегда темная лестница, из тех, какие обыкновенно бывают в капитальных домах с мелкими квартирами.
В ту минуту на ней уже было совершенно темно.
Ощупью сойдя в четвертый этаж, я остановился, и вдруг меня как будто подтолкнуло, что здесь, в сенях, кто-то был и прятался от меня.
Я стал ощупывать руками; девочка была тут, в самом углу, и, оборотившись к стене лицом, тихо и неслышно плакала.
— Послушай, чего ж ты боишься? — начал я.
— Я так испугал тебя; я виноват.
Дедушка, когда умирал, говорил о тебе; это были последние его слова… У меня и книги остались; верно, твои.
Как тебя зовут? где ты живешь?
Он говорил, что в Шестой линии…
Но я не докончил.
Она вскрикнула в испуге, как будто оттого, что я знаю, где она живет, оттолкнула меня своей худенькой, костлявой рукой и бросилась вниз по лестнице.
Я за ней; ее шаги еще слышались мне внизу.
Вдруг они прекратились… Когда я выскочил на улицу, ее уже не было.
Пробежав вплоть до Вознесенского проспекта, я увидел, что все мои поиски тщетны: она исчезла.
«Вероятно, где-нибудь спряталась от меня, — подумал я, — когда еще сходила с лестницы».
Глава XI
Но только что я ступил на грязный, мокрый тротуар проспекта, как вдруг столкнулся с одним прохожим, который шел, по-видимому, в глубокой задумчивости, наклонив голову, скоро и куда-то торопясь.
К величайшему моему изумлению, я узнал старика Ихменева.
Это был для меня вечер неожиданных встреч.