Я знал, что старик дня три тому назад крепко прихворнул, и вдруг я встречаю его в такую сырость на улице.
К тому же он и прежде почти никогда не выходил в вечернее время, а с тех пор, как ушла Наташа, то есть почти уже с полгода, сделался настоящим домоседом.
Он как-то не по-обыкновенному мне обрадовался, как человек, нашедший наконец друга, с которым он может разделить свои мысли, схватил меня за руку, крепко сжал ее и, не спросив, куда я иду, потащил меня за собою.
Был он чем-то встревожен, тороплив и порывист.
«Куда же это он ходил?» — подумал я про себя.
Спрашивать его было излишне; он сделался страшно мнителен и иногда в самом простом вопросе или замечании видел обидный намек, оскорбление.
Я оглядел его искоса: лицо у него было больное; в последнее время он очень похудел; борода его была с неделю небритая.
Волосы, совсем поседевшие, в беспорядке выбивались из-под скомканной шляпы и длинными космами лежали на воротнике его старого, изношенного пальто.
Я еще прежде заметил, что в иные минуты он как будто забывался; забывал, например, что он не один в комнате, разговаривал сам с собою, жестикулировал руками.
Тяжело было смотреть на него.
— Ну что, Ваня, что? — заговорил он.
— Куда шел?
А я вот, брат, вышел; дела.
Здоров ли?
— Вы-то здоровы ли? — отвечал я, — так еще недавно были больны, а выходите.
Старик не отвечал, как будто не расслушал меня.
— Как здоровье Анны Андреевны?
— Здорова, здорова… Немножко, впрочем, и она хворает.
Загрустила она у меня что-то… о тебе поминала: зачем не приходишь.
Да ты ведь теперь-то к нам, Ваня? Аль нет?
Я, может, тебе помешал, отвлекаю тебя от чего-нибудь? — спросил он вдруг, как-то недоверчиво и подозрительно в меня всматриваясь.
Мнительный старик стал до того чуток и раздражителен, что, отвечай я ему теперь, что шел не к ним, он бы непременно обиделся и холодно расстался со мной.
Я поспешил отвечать утвердительно, что я именно шел проведать Анну Андреевну, хоть и знал, что опоздаю, а может, и совсем не успею попасть к Наташе.
— Ну вот и хорошо, — сказал старик, совершенно успокоенный моим ответом, — это хорошо… — и вдруг замолчал и задумался, как будто чего-то не договаривая.
— Да, это хорошо! — машинально повторил он минут через пять, как бы очнувшись после глубокой задумчивости.
— Гм… видишь, Ваня, ты для нас был всегда как бы родным сыном; бог не благословил нас с Анной Андреевной… сыном… и послал нам тебя; я так всегда думал.
Старуха тоже… да! и ты всегда вел себя с нами почтительно, нежно, как родной, благодарный сын.
Да благословит тебя бог за это, Ваня, как и мы оба, старики, благословляем и любим тебя… да!
Голос его задрожал; он переждал с минуту.
— Да… ну, а что?
Не хворал ли?
Что же долго у нас не был?
Я рассказал ему всю историю с Смитом, извиняясь, что смитовское дело меня задержало, что, кроме того, я чуть не заболел и что за всеми этими хлопотами к ним, на Васильевский (они жили тогда на Васильевском), было далеко идти.
Я чуть было не проговорился, что все-таки нашел случай быть у Наташи и в это время, но вовремя замолчал.
История Смита очень заинтересовала старика.
Он сделался внимательнее.
Узнав, что новая моя квартира сыра и, может быть, еще хуже прежней, а стоит шесть рублей в месяц, он даже разгорячился.
Вообще он сделался чрезвычайно порывист и нетерпелив.
Только Анна Андреевна умела еще ладить с ним в такие минуты, да и то не всегда.
— Гм… это все твоя литература, Ваня! — вскричал он почти со злобою, — довела до чердака, доведет и до кладбища! Говорил я тебе тогда, предрекал!..
А что Б. все еще критику пишет?
— Да ведь он уже умер, в чахотке.
Я вам, кажется, уж и говорил об этом.
— Умер, гм… умер!
Да так и следовало.
Что ж, оставил что-нибудь жене и детям?
Ведь ты говорил, что у него там жена, что ль, была… И на что эти люди женятся!
— Нет, ничего не оставил, — отвечал я.
— Ну, так и есть! — вскричал он с таким увлечением, как будто это дело близко, родственно до него касалось и как будто умерший Б. был его брат родной.
— Ничего!