Но после ухода Наташи они как-то нежнее стали друг к другу; они болезненно почувствовали, что остались одни на свете.
И хотя Николай Сергеич становился иногда чрезвычайно угрюм, тем не менее оба они, даже на два часа, не могли расстаться друг с другом без тоски и без боли.
О Наташе они как-то безмолвно условились не говорить ни слова, как будто ее и на свете не было.
Анна Андреевна не осмеливалась даже намекать о ней ясно при муже, хотя это было для нее очень тяжело.
Она давно уже простила Наташу в сердце своем.
Между нами как-то установилось, чтоб с каждым приходом моим я приносил ей известие о ее милом, незабвенном дитяти.
Старушка становилась больна, если долго не получала известий, а когда я приходил с ними, интересовалась самою малейшею подробностию, расспрашивала с судорожным любопытством, «отводила душу» на моих рассказах и чуть не умерла от страха, когда Наташа однажды заболела, даже чуть было не пошла к ней сама.
Но это был крайний случай.
Сначала она даже и при мне не решалась выражать желание увидеться с дочерью и почти всегда после наших разговоров, когда, бывало, уже все у меня выспросит, считала необходимостью как-то сжаться передо мною и непременно подтвердить, что хоть она и интересуется судьбою дочери, но все-таки Наташа такая преступница, которую и простить нельзя.
Но все это было напускное.
Бывали случаи, когда Анна Андреевна тосковала до изнеможения, плакала, называла при мне Наташу самыми милыми именами, горько жаловалась на Николая Сергеича, а при нем начинала намекать, хоть и с большою осторожностью, на людскую гордость, на жестокосердие, на то, что мы не умеем прощать обид и что бог не простит непрощающих, но дальше этого при нем не высказывалась.
В такие минуты старик тотчас же черствел и угрюмел, молчал, нахмурившись, или вдруг, обыкновенно чрезвычайно неловко и громко, заговаривал о другом, или, наконец, уходил к себе, оставляя нас одних и давая таким образом Анне Андреевне возможность вполне излить передо мной свое горе в слезах и сетованиях.
Точно так же он уходил к себе всегда при моих посещениях, бывало только что успеет со мною поздороваться, чтоб дать мне время сообщить Анне Андреевне все последние новости о Наташе.
Так сделал он и теперь.
— Я промок, — сказал он ей, только что ступив в комнату, — пойду-ка к себе, а ты, Ваня, тут посиди.
Вот с ним история случилась, с квартирой; расскажи-ка ей.
А я сейчас и ворочусь…
И он поспешил уйти, стараясь даже и не глядеть на нас, как будто совестясь, что сам же нас сводил вместе.
В таких случаях, и особенно когда возвращался к нам, он становился всегда суров и желчен и со мной и с Анной Андреевной, даже придирчив, точно сам на себя злился и досадовал за свою мягкость и уступчивость.
— Вот он какой, — сказала старушка, оставившая со мной в последнее время всю чопорность и все свои задние мысли, — всегда-то он такой со мной; а ведь знает, что мы все его хитрости понимаем.
Чего ж бы передо мной виды-то на себя напускать!
Чужая я ему, что ли?
Так он и с дочерью.
Ведь простить-то бы мог, даже, может быть, и желает простить, господь его знает.
По ночам плачет, сама слышала!
А наружу крепится.
Гордость его обуяла… Батюшка, Иван Петрович, рассказывай поскорее: куда он ходил?
— Николай Сергеич?
Не знаю; я у вас хотел спросить.
— А я так и обмерла, как он вышел.
Больной ведь он, в такую погоду, на ночь глядя; ну, думаю, верно, за чем-нибудь важным; а чему ж и быть-то важнее известного вам дела?
Думаю я это про себя, а спросить-то и не смею.
Ведь я теперь его ни о чем не смею расспрашивать.
Господи боже, ведь так и обомлела и за него и за нее.
Ну как, думаю, к ней пошел; уж не простить ли решился?
Ведь он все узнал, все последние известия об ней знает; я наверное полагаю, что знает, а откуда ему вести приходят, не придумаю.
Больно уж тосковал он вчера, да и сегодня тоже.
Да что же вы молчите!
Говорите, батюшка, что там еще случилось?
Как ангела божия ждала вас, все глаза высмотрела.
Ну, что же, оставляет злодей-то Наташу?
Я тотчас же рассказал Анне Андреевне все, что сам знал.
С ней я был всегда и вполне откровенен.
Я сообщил ей, что у Наташи с Алешей действительно как будто идет на разрыв и что это серьезнее, чем прежние их несогласия; что Наташа прислала мне вчера записку, в которой умоляла меня прийти к ней сегодня вечером, в девять часов, а потому я даже и не предполагал сегодня заходить к ним; завел же меня сам Николай Сергеич.
Рассказал и объяснил ей подробно, что положение теперь вообще критическое; что отец Алеши, который недели две как воротился из отъезда, и слышать ничего не хочет, строго взялся за Алешу; но важнее всего, что Алеша, кажется, и сам не прочь от невесты и, слышно, что даже влюбился в нее.
Прибавил я еще, что записка Наташи, сколько можно угадывать, написана ею в большом волнении; пишет она, что сегодня вечером все решится, а что? — неизвестно; странно тоже, что пишет от вчерашнего дня, а назначает прийти сегодня, и час определила: девять часов.
А потому я непременно должен идти, да и поскорее.
— Иди, иди, батюшка, непременно иди, — захлопотала старушка, — вот только он выйдет, ты чайку выпей… Ах, самовар-то не несут!
Матрена! Что ж ты самовар?
Разбойница, а не девка!..