Ну, так чайку-то выпьешь, найди предлог благовидный, да и ступай.
А завтра непременно ко мне и все расскажи; да пораньше забеги.
Господи!
Уж не вышло ли еще какой беды!
Уж чего бы, кажется, хуже теперешнего!
Ведь Николай-то Сергеич все уж узнал, сердце мне говорит, что узнал.
Я-то вот через Матрену много узнаю, а та через Агашу, а Агаша-то крестница Марьи Васильевны, что у князя в доме проживает… ну, да ведь ты сам знаешь.
Сердит был сегодня ужасно мой, Николай-то.
Я было то да се, а он чуть было не закричал на меня, а потом словно жалко ему стало, говорит: денег мало.
Точно бы он из-за денег кричал.
После обеда пошел было спать.
Я заглянула к нему в щелку (щелка такая есть в дверях; он и не знает про нее), а он-то, голубчик, на коленях перед киотом богу молится.
Как увидала я это, у меня и ноги подкосились.
И чаю не пил и не спал, взял шапку и пошел В пятом вышел.
Я и спросить не посмела: закричал бы он на меня.
Часто он кричать начал, все больше на Матрену, а то и на меня; а как закричит, у меня тотчас ноги мертвеют и от сердца отрывается.
Ведь только блажит, знаю, что блажит, а все страшно.
Богу целый час молилась. как он ушел, чтоб на благую мысль его навел.
Где же записка-то ее, покажи-ка!
Я показал.
Я знал, что у Анны Андреевны была одна любимая, заветная мысль, что Алеша, которого она звала то злодеем, то бесчувственным, глупым мальчишкой, женится наконец на Наташе и что отец его, князь Петр Александрович, ему это позволит.
Она даже и проговаривалась передо мной, хотя в другие разы раскаивалась и отпиралась от слов своих.
Но ни за что не посмела бы она высказать свои надежды при Николае Сергеиче, хотя и знала, что старик их подозревает в ней и даже не раз попрекал ее косвенным образом.
Я думаю, он окончательно бы проклял Наташу и вырвал ее из своего сердца навеки, если б узнал про возможность этого брака.
Все мы так тогда думали.
Он ждал дочь всеми желаниями своего сердца, но он ждал ее одну, раскаявшуюся, вырвавшую из своего сердца даже воспоминания о своем Алеше.
Это было единственным условием прощения, хотя и не высказанным, но, глядя на него, понятным и несомненным.
— Бесхарактерный он, бесхарактерный мальчишка, бесхарактерный и жестокосердый, я всегда это говорила, — начала опять Анна Андреевна.
— И воспитывать его не умели, так, ветрогон какой-то вышел; бросает ее за такую любовь, господи боже мой!
Что с ней будет, с бедняжкой!
И что он в новой-то нашел, удивляюсь!
— Я слышал, Анна Андреевна, — возразил я, — что эта невеста очаровательная девушка, да и Наталья Николаевна про нее то же говорила…
— А ты не верь! — перебила старушка.
— Что за очаровательная?
Для вас, щелкоперов, всякая очаровательная, только бы юбка болталась.
А что Наташа ее хвалит, так это она по благородству души делает.
Не умеет она удержать его, все ему прощает, а сама страдает.
Сколько уж раз он ей изменял!
Злодеи жестокосердые!
А на меня, Иван Петрович, просто ужас находит.
Гордость всех обуяла.
Смирил бы хоть мой-то себя, простил бы ее, мою голубку, да и привел бы сюда.
Обняла б ее, посмотрела б на нее!
Похудела она?
— Похудела, Анна Андреевна.
— Голубчик мой!
А у меня, Иван Петрович, беда!
Всю ночь да весь день сегодня проплакала… да что!
После расскажу!
Сколько раз я заикалась говорить ему издалека, чтоб простил-то; прямо-то не смею, так издалека, ловким этаким манером заговаривала.