А у самой сердце так и замирает: рассердится, думаю, да и проклянет ее совсем!
Проклятия-то я еще от него не слыхала… так вот и боюсь, чтоб проклятия не наложил.
Тогда ведь что будет?
Отец проклял, и бог покарает.
Так и живу, каждый день дрожу от ужаса.
Да и тебе, Иван Петрович, стыдно; кажется, в нашем доме взрос и отеческие ласки от всех у нас видел: тоже выдумал, очаровательная!
А вот Марья Васильевна ихняя лучше говорит. (Я ведь согрешила, да ее раз на кофей и позвала, когда мой на все утро по делам уезжал.) Она мне всю подноготную объяснила.
Князь-то, отец-то Алешин, с графиней-то в непозволительной связи находился.
Графиня давно, говорят, попрекала его: что он на ней не женится, а тот все отлынивал.
А графиня-то эта, когда еще муж ее был жив, зазорным поведением отличалась.
Умер муж-то — она за границу: все итальянцы да французы пошли, баронов каких-то у себя завела; там и князя Петра Александровича подцепила.
А падчерица ее, первого ее мужа, откупщика, дочь меж тем росла да росла.
Графиня-то, мачеха-то, все прожила, а Катерина Федоровна меж тем подросла, да и два миллиона, что ей отец-откупщик в ломбарде оставил, подросли.
Теперь, говорят, у ней три миллиона; князь-то и смекнул: вот бы Алешу женить! (не промах! своего не пропустит).
Граф-то, придворный-то, знатный-то, помнишь, родственник-то ихний, тоже согласен; три миллиона не шутка.
Хорошо, говорит, поговорите с этой графиней.
Князь и сообщает графине свое желание.
Та и руками и ногами: без правил, говорят, женщина, буянка такая!
Ее уже здесь не все, говорят, принимают; не то что за границей.
Нет, говорит, ты, князь, сам на мне женись, а не бывать моей падчерице за Алешей.
А девица-то, падчерица-то, души, говорят, в своей мачехе не слышит; чуть на нее не молится и во всем ей послушна.
Кроткая, говорят, такая, ангельская душа!
Князь-то видит, в чем дело, да и говорит: ты, графиня, не беспокойся.
Именье-то свое прожила, и долги на тебе неоплатные.
А как твоя падчерица выйдет за Алешу, так их будет пара: и твоя невинная, и Алеша мой дурачок; мы их и возьмем под начало и будем сообща опекать; тогда и у тебя деньги будут. А то что, говорит, за меня замуж тебе идти?
Хитрый человек! Масон!
Так полгода тому назад было, графиня не решалась, а теперь, говорят, в Варшаву ездили, там и согласились.
Вот как я слышала.
Все это Марья Васильевна мне рассказала, всю подноготную, от верного человека сама она слышала.
Ну, так вот что тут: денежки, миллионы, а то что — очаровательная!
Рассказ Анны Андреевны меня поразил.
Он совершенно согласовался со всем тем, что я сам недавно слышал от самого Алеши.
Рассказывая, он храбрился, что ни за что не женится на деньгах.
Но Катерина Федоровна поразила и увлекла его.
Я слышал тоже от Алеши, что отец его сам, может быть, женится, хоть и отвергает эти слухи, чтоб не раздражить до времени графини.
Я сказал уже, что Алеша очень любил отца, любовался и хвалился им и верил в него, как в оракула.
— Ведь не графского же рода и она, твоя очаровательная-то! — продолжала Анна Андреевна, крайне раздраженная моей похвалой будущей невесте молодого князя.
— А Наташа ему еще лучше была бы партия.
Та откупщица, а Наташа-то из старинного дворянского дома, высокоблагородная девица.
Старик-то мой вчера (я забыла вам рассказать) сундучок свой отпер, кованый, — знаете? — да целый вечер против меня сидел да старые грамоты наши разбирал.
Да серьезный такой сидит.
Я чулок вяжу, да и не гляжу на него, боюсь.
Так он видит, что я молчу, рассердился да сам и окликнул меня и целый-то вечер мне нашу родословную толковал.
Так вот и выходит, что мы-то, Ихменевы-то, еще при Иване Васильевиче Грозном дворянами были, а что мой род, Шумиловых, еще при Алексее Михайловиче известен был, и документы есть у нас, и в истории Карамзина упомянуто. Так вот как, батюшка, мы, видно, тоже не хуже других с этой черты.
Как начал мне старик толковать, я и поняла, что у него на уме.
Знать, и ему обидно, что Наташей пренебрегают.
Богатством только и взяли перед нами.
Ну, да пусть тот, разбойник-то, Петр-то Александрович, о богатстве хлопочет; всем известно: жестокосердая, жадная душа.
В иезуиты, говорят, тайно в Варшаве записался?
Правда ли это?