Казалось, оба они, и немец и его противник, хотели пересилить друг друга магнетическою силою своих взглядов и выжидали, кто раньше сконфузится и опустит глаза.
Стук палочки и эксцентрическая позиция Адама Иваныча обратили на себя внимание всех посетителей.
Все тотчас же отложили свои занятия и с важным, безмолвным любопытством наблюдали обоих противников.
Сцена становилась очень комическою. Но магнетизм вызывающих глазок красненького Адама Ивановича совершенно пропал даром.
Старик, не заботясь ни о чем, продолжал прямо смотреть на взбесившегося господина Шульца и решительно не замечал, что сделался предметом всеобщего любопытства, как будто голова его была на луне, а не на земле.
Терпение Адама Иваныча наконец лопнуло, и он разразился.
— Зачем вы на меня так внимательно смотрите? — прокричал он по-немецки резким, пронзительным голосом и с угрожающим видом.
Но противник его продолжал молчать, как будто не понимал и даже не слыхал вопроса.
Адам Иваныч решился заговорить по-русски.
— Я вас спросит, зачом ви на мне так прилежно взирайт? — прокричал он с удвоенною яростию.
— Я ко двору известен, а ви неизвестен ко двору! — прибавил он, вскочив со стула.
Но старик даже и не пошевелился.
Между немцами раздался ропот негодования.
Сам Миллер, привлеченный шумом, вошел в комнату.
Вникнув в дело, он подумал, что старик глух, и нагнулся к самому его уху.
— Каспадин Шульц вас просил прилежно не взирайт на него, — проговорил он как можно громче, пристально всматриваясь в непонятного посетителя.
Старик машинально взглянул на Миллера, и вдруг в лице его, доселе неподвижном, обнаружились признаки какой-то тревожной мысли, какого-то беспокойного волнения.
Он засуетился, нагнулся, кряхтя, к своей шляпе, торопливо схватил ее вместе с палкой, поднялся со стула и с какой-то жалкой улыбкой — униженной улыбкой бедняка, которого гонят с занятого им по ошибке места, — приготовился выйти из комнаты.
В этой смиренной, покорной торопливости бедного, дряхлого старика было столько вызывающего на жалость, столько такого, отчего иногда сердце точно перевертывается в груди, что вся публика, начиная с Адама Иваныча, тотчас же переменила свой взгляд на дело.
Было ясно, что старик не только не мог кого-нибудь обидеть, но сам каждую минуту понимал, что его могут отовсюду выгнать как нищего.
Миллер был человек добрый и сострадательный.
— Нет, нет, — заговорил он, ободрительно трепля старика по плечу, — сидитт!
Aber гер Шульц очень просил вас прилежно не взирайт на него.
Он у двора известен.
Но бедняк и тут не понял; он засуетился еще больше прежнего, нагнулся поднять свой платок, старый, дырявый синий платок, выпавший из шляпы, и стал кликать свою собаку, которая лежала не шевелясь на полу и, по-видимому, крепко спала, заслонив свою морду обеими лапами.
— Азорка, Азорка! — прошамкал он дрожащим, старческим голосом, — Азорка!
Азорка не пошевельнулся.
— Азорка, Азорка! — тоскливо повторял старик и пошевелил собаку палкой, но та оставалась в прежнем положении.
Палка выпала из рук его.
Он нагнулся, стал на оба колена и обеими руками приподнял морду Азорки.
Бедный Азорка! Он был мертв.
Он умер неслышно, у ног своего господина, может быть от старости, а может быть и от голода.
Старик с минуту глядел на него, как пораженный, как будто не понимая, что Азорка уже умер; потом тихо склонился к бывшему слуге и другу и прижал свое бледное лицо к его мертвой морде.
Прошла минута молчанья.
Все мы были тронуты… Наконец бедняк приподнялся.
Он был очень бледен и дрожал, как в лихорадочном ознобе.
— Можно шушель сделать, — заговорил сострадательный Миллер, желая хоть чем-нибудь утешить старика. (Шушель означало чучелу.) — Можно кароши сделать шушель; Федор Карлович Кригер отлично сделает шушель; Федор Карлович Кригер велики мастер сделать шушель, — твердил Миллер, подняв с земли палку и подавая ее старику.
— Да, я отлично сделает шушель, — скромно подхватил сам гер Кригер, выступая на первый план.
Это был длинный, худощавый и добродетельный немец с рыжими клочковатыми волосами и очками на горбатом носу.
— Федор Карлович Кригер имеет велики талент, чтоб сделать всяки превосходны шушель, — прибавил Миллер, начиная приходить в восторг от своей идеи.
— Да, я имею велики талент, чтоб сделать всяки превосходны шушель, — снова подтвердил гер Кригер, — и я вам даром сделайт из ваша собачка шушель, — прибавил он в припадке великодушного самоотвержения.
— Нет, я вам заплатит за то, что ви сделайт шушель! — неистово вскричал Адам Иваныч Шульц, вдвое раскрасневшийся, в свою очередь сгорая великодушием и невинно считая себя причиною всех несчастий.
Старик слушал все это, видимо не понимая и по-прежнему дрожа всем телом.
— Погодитт!
Выпейте одну рюмку кароши коньяк! — вскричал Миллер, видя, что загадочный гость порывается уйти.
Подали коньяк.
Старик машинально взял рюмку, но руки его тряслись, и, прежде чем он донес ее к губам, он расплескал половину и, не выпив ни капли, поставил ее обратно на поднос.
Затем, улыбнувшись какой-то странной, совершенно не подходящей к делу улыбкой, ускоренным, неровным шагом вышел из кондитерской, оставив на месте Азорку.
Все стояли в изумлении; послышались восклицания.
— Швернот! вас-фюр-эйне-гешихте! — говорили немцы, выпуча глаза друг на друга.