— Ну, вот уж и не ожидала! — вскрикнула Анна Андреевна, всплеснув руками, — и ты, Ваня, туда же!
Уж от тебя-то, Иван Петрович, не ожидала… Кажется, кроме ласки, вы от нас ничего не видали, а теперь…
— Ха-ха-ха!
А ты чего ожидала!
Да чем же мы жить-то здесь будем, подумай!
Деньги прожиты, последнюю копейку добиваем!
Уж не прикажешь ли к князю Петру Александровичу пойти да прощения просить?
Услышав про князя, старушка так и задрожала от страха.
Чайная ложечка в ее руке звонко задребезжала о блюдечко.
— Нет, в самом деле, — подхватил Ихменев, разгорячая сам себя с злобною, упорною радостию, — как ты думаешь, Ваня, ведь, право, пойти!
На что в Сибирь ехать!
А лучше я вот завтра разоденусь, причешусь да приглажусь; Анна Андреевна манишку новую приготовит (к такому лицу уж нельзя иначе!), перчатки для полного бонтону купить да и пойти к его сиятельству: батюшка, ваше сиятельство, кормилец, отец родной!
Прости и помилуй, дай кусок хлеба, — жена, дети маленькие!.. Так ли, Анна Андреевна?
Этого ли хочешь?
— Батюшка… я ничего не хочу!
Так, сдуру сказала; прости, коли в чем досадила, да только не кричи, — проговорила она, все больше и больше дрожа от страха.
Я уверен, что в душе его все ныло и перевертывалось в эту минуту, глядя на слезы и страх своей бедной подруги; я уверен, что ему было гораздо больнее, чем ей; но он не мог удержаться.
Так бывает иногда с добрейшими, но слабонервными людьми, которые, несмотря на всю свою доброту, увлекаются до самонаслаждения собственным горем и гневом, ища высказаться во что бы то ни стало, даже до обиды другому, невиноватому и преимущественно всегда самому ближнему к себе человеку.
У женщины, например, бывает иногда потребность чувствовать себя несчастною, обиженною, хотя бы не было ни обид, ни несчастий.
Есть много мужчин, похожих в этом случае на женщин, и даже мужчин не слабых, в которых вовсе не так много женственного.
Старик чувствовал потребность ссоры, хотя сам страдал от этой потребности.
Помню, у меня тут же мелькнула мысль: уж и в самом деле не сделал ли он перед этим какой-нибудь выходки, вроде предположений Анны Андреевны!
Чего доброго, не надоумил ли его господь и не ходил ли он в самом деле к Наташе, да одумался дорогой, или что-нибудь не удалось, сорвалось в его намерении, — как и должно было случиться, — и вот он воротился домой, рассерженный и уничтоженный, стыдясь своих недавних желаний и чувств, ища, на ком сорвать сердце за свою же слабость, и выбирая именно тех, кого наиболее подозревал в таких же желаниях и чувствах.
Может быть, желая простить дочь, он именно воображал себе восторг и радость своей бедной Анны Андреевны, и, при неудаче, разумеется, ей же первой и доставалось за это.
Но убитый вид ее, дрожавшей перед ним от страха, тронул его.
Он как будто устыдился своего гнева и на минуту сдержал себя.
Мы все молчали; я старался не глядеть на него.
Но добрая минута тянулась недолго.
Во что бы ни стало надо было высказаться, хотя бы взрывом, хотя бы проклятием.
— Видишь, Ваня, — сказал он вдруг, — мне жаль, мне не хотелось бы говорить, но пришло такое время, и я должен объясниться откровенно, без закорючек, как следует всякому прямому человеку… понимаешь, Ваня?
Я рад, что ты пришел, и потому хочу громко сказать при тебе же, так, чтоб и другие слышали, что весь этот вздор, все эти слезы, вздохи, несчастья мне наконец надоели.
То, что я вырвал из сердца моего, может быть с кровью и болью, никогда опять не воротится в мое сердце.
Да!
Я сказал и сделаю.
Я говорю про то, что было полгода назад, понимаешь, Ваня!
И говорю про это так откровенно, так прямо именно для того, чтоб ты никак не мог ошибиться в словах моих, — прибавил он, воспаленными глазами смотря на меня и, видимо, избегая испуганных взглядов жены.
— Повторяю: это вздор; я не желаю!..
Меня именно бесит, что меня, как дурака, как самого низкого подлеца, все считают способным иметь такие низкие, такие слабые чувства… думают, что я с ума схожу от горя… Вздор!
Я отбросил, я забыл старые чувства!
Для меня нет воспоминаний… да! да! да! и да!
Он вскочил со стула и ударил кулаком по столу так, что чашки зазвенели.
— Николай Сергеич!
Неужели вам не жаль Анну Андреевну?
Посмотрите, что вы над ней делаете, — сказал я, не в силах удержаться и почти с негодованием смотря на него.
Но я только к огню подлил масла.
— Не жаль! — закричал он, задрожав и побледнев, — не жаль, потому что и меня не жалеют!
Не жаль, потому что в моем же доме составляются заговоры против поруганной моей головы, за развратную дочь, достойную проклятия и всех наказаний!..
— Батюшка, Николай Сергеич, не проклинай… все, что хочешь, только дочь не проклинай! — вскричала Анна Андреевна.
— Прокляну! — кричал старик вдвое громче, чем прежде, — потому что от меня же, обиженного, поруганного, требуют, чтоб я шел к этой проклятой и у ней же просил прощения!
Да, да, это так!