— Что ж он, все еще не был?
— Нет.
Я и думала: если не придет, так с тобой надо будет переговорить, — прибавила она, помолчав.
— А сегодня вечером ожидала его?
— Нет, не ждала; он вечером там.
— Что же ты думаешь, Наташа, он уж совсем никогда не придет?
— Разумеется, придет, — отвечала она, как-то особенно серьезно взглянув на меня.
Ей не нравилась скорость моих вопросов.
Мы замолчали, продолжая ходить по комнате.
— Я все тебя ждала, Ваня, — начала она вновь с улыбкой, — и знаешь, что делала?
Ходила здесь взад и вперед и стихи наизусть читала; помнишь, — колокольчик, зимняя дорога:
«Самовар мой кипит на дубовом столе…», мы еще вместе читали:
Улеглася метелица; путь озарен, Ночь глядит миллионами тусклых очей.., . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И потом: То вдруг слышится мне — страстный голос поет, С колокольчиком дружно звеня:
«Ах, когда-то, когда-то мой милый придет, Отдохнуть на груди у меня!
У меня ли не жизнь!
Чуть заря на стекле Начинает лучами с морозом играть, Самовар мой кипит на дубовом столе, И трещит моя печь, озаряя в угле За цветной занавеской кровать…»
— Как это хорошо!
Какие это мучительные стихи, Ваня, и какая фантастическая, раздающаяся картина.
Канва одна, и только намечен узор, — вышивай что хочешь.
Два ощущения: прежнее и последнее.
Этот самовар, этот ситцевый занавес, — так это все родное… Это как в мещанских домиках в уездном нашем городке; я и дом этот как будто вижу: новый, из бревен, еще досками не обшитый… А потом другая картина:
То вдруг слышится мне — тот же голос поет, С колокольчиком грустно звеня:
«Где-то старый мой друг?
Я боюсь, он войдет И, ласкаясь, обнимет меня!
Что за жизнь у меня!
— И тесна, и темна, И скучна моя горница; дует в окно…
За окошком растет только вишня одна, Да и та за промерзлым стеклом не видна И, быть может, погибла давно.
Что за жизнь!
Полинял пестрый полога цвет; Я больная брожу и не еду к родным, Побранить меня некому — милого нет…
Лишь старуха ворчит…» — — —
— «Я больная брожу»… эта «больная», как тут хорошо поставлено!
«Побранить меня некому», — сколько нежности, неги в этом стихе и мучений от воспоминаний, да еще мучений, которые сам вызвал, да и любуешься ими… Господи, как это хорошо!
Как это бывает!
Она замолчала, как будто подавляя начинавшуюся горловую спазму.
— Голубчик мой, Ваня! — сказала она мне через минуту и вдруг опять замолчала, как будто сама забыла, что хотела сказать, или сказала так, без мысли, от какого-то внезапного ощущения.
Между тем мы все прохаживались по комнате.
Перед образом горела лампадка.
В последнее время Наташа становилась все набожнее и набожнее и не любила, когда об этом с ней заговаривали.
— Что, завтра праздник. — спросил я, — у тебя лампадка горит.
— Нет, не праздник… да что ж, Ваня, садись, должно быть устал.
Хочешь чаю?
Ведь ты еще не пил?
— Сядем, Наташа.
Чай я пил.
— Да ты откуда теперь?
— От них.
— Мы с ней всегда так называли родной дом.
— От них?
Как ты успел?