Если он и простит, то кого же встретит теперь?
Я уж не та, уж не ребенок, я много прожила.
Если я и угожу ему, он все-таки будет вздыхать о прошедшем счастье, тосковать, что я совсем не та, как прежде, когда еще он любил меня ребенком; а старое всегда лучше кажется!
С мучениями вспоминается!
О, как хорошо прошедшее, Ваня! — вскричала она, сама увлекаясь и прерывая себя этим восклицанием, с болью вырвавшимся из ее сердца.
— Это все правда, — сказал я, — что ты говоришь, Наташа.
Значит, ему надо теперь узнать и полюбить тебя вновь.
А главное: узнать.
Что ж? Он и полюбит тебя.
Неужели ж ты думаешь, что он не в состоянии узнать и понять тебя, он, он, такое сердце!
— Ох, Ваня, не будь несправедлив!
И что особенного во мне понимать?
Я не про то говорила.
Видишь, что еще: отеческая любовь тоже ревнива. Ему обидно, что без него все это началось и разрешилось с Алешей, а он не знал, проглядел.
Он знает, что и не предчувствовал этого, и несчастные последствия нашей любви, мой побег, приписывает именно моей «неблагодарной» скрытности.
Я не пришла к нему с самого начала, я не каялась потом перед ним в каждом движении моего сердца, с самого начала моей любви; напротив, я затаила все в себе, я пряталась от него, и, уверяю тебя, Ваня, втайне ему это обиднее, оскорбительнее, чем самые последствия любви, — то, что я ушла от них и вся отдалась моему любовнику.
Положим, он встретил бы меня теперь как отец, горячо и ласково, но семя вражды останется.
На второй, на третий день начнутся огорчения, недоумения, попреки.
К тому же он не простит без условий. Я, положим, скажу, и скажу правду, из глубины сердца, что понимаю, как его оскорбила, до какой степени перед ним виновата.
И хоть мне и больно будет, если он не захочет понять, чего мне самой стоило все это счастье с Алешей, какие я сама страдания перенесла, то я подавлю свою боль, все перенесу, — но ему и этого будет мало.
Он потребует от меня невозможного вознаграждения: он потребует, чтоб я прокляла мое прошедшее, прокляла Алешу и раскаялась в моей любви к нему.
Он захочет невозможного — воротить прошедшее и вычеркнуть из нашей жизни последние полгода.
Но я не прокляну никого, я не могу раскаяться… Уж так оно пришлось, так случилось… Нет, Ваня, теперь нельзя.
Время еще не пришло.
— Когда же придет время?
— Не знаю… Надо как-нибудь выстрадать вновь наше будущее счастье; купить его какими-нибудь новыми муками.
Страданием все очищается… Ох, Ваня, сколько в жизни боли!
Я замолчал и задумчиво смотрел на нее.
— Что ты так смотришь на меня, Алеша, то бишь — Ваня? — проговорила она, ошибаясь и улыбнувшись своей ошибке.
— Я смотрю теперь на твою улыбку, Наташа.
Где ты взяла ее?
У тебя прежде не было такой.
— А что же в моей улыбке?
— Прежнее детское простодушие, правда, в ней еще есть… Но когда ты улыбаешься, точно в то же время у тебя как-нибудь сильно заболит на сердце.
Вот ты похудела, Наташа, а волосы твои стали как будто гуще… Что это у тебя за платье?
Это еще у них было сделано?
— Как ты меня любишь, Ваня! — отвечала она, ласково взглянув на меня.
— Ну, а ты, что ты теперь делаешь?
Как твои-то дела?
— Не изменились; все роман пишу; да тяжело, не дается.
Вдохновение выдохлось.
Сплеча-то и можно бы написать, пожалуй, и занимательно бы вышло; да хорошую идею жаль портить.
Эта из любимых.
А к сроку непременно надо в журнал.
Я даже думаю бросить роман и придумать повесть поскорее, так, что-нибудь легонькое и грациозное и отнюдь без мрачного направления… Это уж отнюдь… Все должны веселиться и радоваться!..
— Бедный ты труженик!
А что Смит?
— Да Смит умер.
— Не приходил к тебе?
Я серьезно говорю тебе, Ваня: ты болен, у тебя нервы расстроены, такие все мечты.