А я бросился вслед за стариком.
В нескольких шагах от кондитерской, поворотя от нее направо, есть переулок, узкий и темный, обставленный огромными домами.
Что-то подтолкнуло меня, что старик непременно повернул сюда.
Тут второй дом направо строился и весь был обставлен лесами.
Забор, окружавший дом, выходил чуть не на средину переулка, к забору была прилажена деревянная настилка для проходящих.
В темном углу, составленном забором и домом, я нашел старика.
Он сидел на приступке деревянного тротуара и обеими руками, опершись локтями на колена, поддерживал свою голову.
Я сел подле него.
— Послушайте, — сказал я, почти не зная, с чего и начать, — не горюйте об Азорке.
Пойдемте, я вас отвезу домой.
Успокойтесь.
Я сейчас схожу за извозчиком.
Где вы живете?
Старик не отвечал.
Я не знал, на что решиться.
Прохожих не было.
Вдруг он начал хватать меня за руку.
— Душно! — проговорил он хриплым, едва слышным голосом, — душно!
— Пойдемте к вам домой! — вскричал я, приподымаясь и насильно приподымая его, — вы выпьете чаю и ляжете в постель… Я сейчас приведу извозчика.
Я позову доктора… мне знаком один доктор…
Я не помню, что я еще говорил ему.
Он было хотел приподняться, но, поднявшись немного, опять упал на землю и опять начал что-то бормотать тем же хриплым, удушливым голосом.
Я нагнулся к нему еще ближе и слушал.
— На Васильевском острове, — хрипел старик, — в Шестой линии… в Ше-стой ли-нии…
Он замолчал.
— Вы живете на Васильевском?
Но вы не туда пошли; это будет налево, а не направо.
Я вас сейчас довезу…
Старик не двигался.
Я взял его за руку; рука упала, как мертвая.
Я взглянул ему в лицо, дотронулся до него — он был уже мертвый.
Мне казалось, что все это происходит во сне.
Это приключение стоило мне больших хлопот, в продолжение которых прошла сама собою моя лихорадка.
Квартиру старика отыскали.
Он, однакоже, жил не на Васильевском острову, а в двух шагах от того места, где умер, в доме Клугена, под самою кровлею, в пятом этаже, в отдельной квартире, состоящей из одной маленькой прихожей и одной большой, очень низкой комнаты с тремя щелями наподобие окон.
Жил он ужасно бедно.
Мебели было всего стол, два стула и старый-старый диван, твердый, как камень, и из которого со всех сторон высовывалась мочала; да и то оказалось хозяйское.
Печь, по-видимому, уже давно не топилась; свечей тоже не отыскалось.
Я серьезно теперь думаю, что старик выдумал ходить к Миллеру единственно для того, чтоб посидеть при свечах и погреться.
На столе стояла пустая глиняная кружка и лежала старая, черствая корка хлеба.
Денег не нашлось ни копейки.
Даже не было другой перемены белья, чтоб похоронить его; кто-то дал уж свою рубашку.
Ясно, что он не мог жить таким образом, совершенно один, и, верно, кто-нибудь, хоть изредка, навещал его.
В столе отыскался его паспорт.
Покойник был из иностранцев, но русский подданный, Иеремия Смит, машинист, семидесяти восьми лет от роду.
На столе лежали две книги: краткая география и Новый завет в русском переводе, исчерченный карандашом на полях и с отметками ногтем.
Книги эти я приобрел себе.
Спрашивали жильцов, хозяина дома, — никто об нем почти ничего не знал.
Жильцов в этом доме множество, почти всь мастеровые и немки, содержательницы квартир со столом и прислугою.
Управляющий домом, из благородных, тоже немного мог сказать о бывшем своем постояльце, кроме разве того, что квартира ходила по шести рублей в месяц, что покойник жил в ней четыре месяца, но за два последних месяца не заплатил ни копейки, так что приходилось его сгонять с квартиры.