Она была как в бреду.
В прихожей раздался шум; Мавра как будто спорила с кем-то.
— Стой, Наташа, кто это? — спросил я, — слушай!
Она прислушалась с недоверчивою улыбкою и вдруг страшно побледнела.
— Боже мой!
Кто там? — проговорила она чуть слышным голосом.
Она хотела было удержать меня, но я вышел в прихожую к Мавре.
Так и есть!
Это был Алеша.
Он об чем-то расспрашивал Мавру; та сначала не пускала его.
— Откудова такой явился? — говорила она, как власть имеющая.
— Что? Где рыскал?
Ну уж иди, иди!
А меня тебе не подмаслить!
Ступай-ка; что-то ответишь?
— Я никого не боюсь!
Я войду! — говорил Алеша, немного, впрочем, сконфузившись.
— Ну ступай!
Прыток ты больно!
— И пойду!
А! И вы здесь! — сказал он, увидев меня, — как это хорошо, что и вы здесь! Ну вот и я; видите; как же мне теперь…
— Да просто войдите, — отвечал я, — чего вы боитесь?
— Я ничего не боюсь, уверяю вас, потому что я, ей-богу, не виноват.
Вы думаете, я виноват?
Вот увидите, я сейчас оправдаюсь.
Наташа, можно к тебе? — вскрикнул он с какой-то выделанною смелостию, остановясь перед затворенною дверью.
Никто не отвечал.
— Что ж это? — спросил он с беспокойством.
— Ничего, она сейчас там была, — отвечал я, — разве что-нибудь…
Алеша осторожно отворил дверь и робко окинул глазами комнату.
Никого не было.
Вдруг он увидал ее в углу, между шкафом и окном.
Она стояла там, как будто спрятавшись, ни жива ни мертва.
Как вспомню об этом, до сих пор не могу не улыбнуться.
Алеша тихо и осторожно подошел к ней.
— Наташа, что ты?
Здравствуй, Наташа, — робко проговорил он, с каким-то испугом смотря на нее.
— Ну что ж, ну… ничего!.. — отвечала она в ужасном смущении, как будто она же и была виновата.
— Ты… хочешь чаю?
— Наташа, послушай… — говорил Алеша, совершенно потерявшись.
— Ты, может быть, уверена, что я виноват… Но я не виноват; я нисколько не виноват!
Вот видишь ли, я тебе сейчас расскажу.
— Да зачем же это? — прошептала Наташа, — нет, нет, не надо… лучше дай руку и… кончено… как всегда… — И она вышла из угла; румянец стал показываться на щеках ее.
Она смотрела вниз, как будто боясь взглянуть на Алешу.
— О боже мой! — вскрикнул он в восторге, — если б только был виноват, я бы не смел, кажется, и взглянуть на нее после этого!
Посмотрите, посмотрите! — кричал он, обращаясь ко мне, — вот: она считает меня виноватым; все против меня, все видимости против меня!
Я пять дней не езжу!
Есть слухи, что я у невесты, — и что ж?
Она уж прощает меня!
Она уж говорит: