«Дай руку, и кончено!»
Наташа, голубчик мой, ангел мой, ангел мой!
Я не виноват, и ты знай это!
Я не виноват ни настолечко!
Напротив!
Напротив!
— Но… Но ведь ты теперь там… Тебя теперь туда звали… Как же ты здесь?
Ко… который час?..
— Половина одиннадцатого!
Я и был там… Но я сказался больным и уехал и — это первый, первый раз в эти пять дней, что я свободен, что я был в состоянии урваться от них, и приехал к тебе, Наташа.
То есть я мог и прежде приехать, но я нарочно не ехал!
А почему? ты сейчас узнаешь, объясню; я затем и приехал, чтоб объяснить; только, ей-богу, в этот раз я ни в чем перед тобой не виноват, ни в чем! Ни в чем!
Наташа подняла голову и взглянула на него… Но ответный взгляд его сиял такою правдивостью, лицо его было так радостно, так честно, так весело, что не было возможности ему не поверить.
Я думал, они вскрикнут и бросятся друг другу в объятия, как это уже несколько раз прежде бывало при подобных же примирениях.
Но Наташа, как будто подавленная счастьем, опустила на грудь голову и вдруг… тихо заплакала.
Тут уж Алеша не мог выдержать.
Он бросился к ногам ее.
Он целовал ее руки, ноги; он был как в исступлении.
Я придвинул ей кресла.
Она села.
Ноги ее подкашивались.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава I
Через минуту мы все смеялись как полуумные.
Да дайте же, дайте мне рассказать, — покрывал нас всех Алеша своим звонким голосом.
— Они думают, что все это, как и прежде… что я с пустяками приехал… Я вам говорю, что у меня самое интересное дело.
Да замолчите ли вы когда-нибудь!
Ему чрезвычайно хотелось рассказать.
По виду его можно было судить, что у него важные новости.
Но его приготовленная важность от наивной гордости владеть такими новостями тотчас же рассмешила Наташу.
Я невольно засмеялся вслед за ней.
И чем больше он сердился на нас, тем больше мы смеялись.
Досада и потом детское отчаяние Алеши довели наконец нас до той степени, когда стоит только показать пальчик, как гоголевскому мичману, чтоб тотчас же и покатиться со смеху.
Мавра, вышедшая из кухни, стояла в дверях и с серьезным негодованием смотрела на нас, досадуя, что не досталось Алеше хорошей головомойки от Наташи, как ожидала она с наслаждением все эти пять дней, и что вместо того все так веселы.
Наконец Наташа, видя, что наш смех обижает Алешу, перестала смеяться.
— Что же ты хочешь рассказать? — спросила она.
— А что, поставить, что ль, самовар? — спросила Мавра, без малейшего уважения перебивая Алешу.
— Ступай, Мавра, ступай, — отвечал он, махая на нее руками и торопясь прогнать ее.
— Я буду рассказывать все, что было, все, что есть, и все, что будет, потому что я все это знаю.
Вижу, друзья мои, вы хотите знать, где я был эти пять дней, — это-то я и хочу рассказать; а вы мне не даете.
Ну, и, во-первых, я тебя все время обманывал, Наташа, все это время, давным-давно уж обманывал, и это-то и есть самое главное.
— Обманывал?
— Да, обманывал, уже целый месяц; еще до приезда отца начал; теперь пришло время полной откровенности.
Месяц тому назад, когда еще отец не приезжал, я вдруг получил от него огромнейшее письмо и скрыл это от вас обоих.
В письме он прямо и просто — и заметьте себе, таким серьезным тоном, что я даже испугался, — объявлял мне, что дело о моем сватовстве уже кончилось, что невеста моя совершенство; что я, разумеется, ее не стою, но что все-таки непременно должен на ней жениться. И потому, чтоб приготовлялся, чтоб выбил из головы все мои вздоры и так далее, и так далее, — ну, уж известно, какие это вздоры.
Вот это-то письмо я от вас и утаил…
— Совсем не утаил! — перебила Наташа, — вот чем хвалится!
А выходит, что все тотчас же нам рассказал.
Я еще помню, как ты вдруг сделался такой послушный, такой нежный и не отходил от меня, точно провинился в чем-нибудь, и все письмо нам по отрывкам и рассказал.
— Не может быть, главного, наверно, не рассказал.