Может быть, вы оба угадали что-нибудь, это уж ваше дело, а я не рассказывал.
Я скрыл и ужасно страдал.
— Я помню, Алеша, вы со мной тогда поминутно советовались и все мне рассказали, отрывками, разумеется, в виде предположений, — прибавил я, смотря на Наташу.
— Все рассказал!
Уж не хвастайся, пожалуйста! — подхватила она.
— Ну, что ты можешь скрыть?
Ну, тебе ли быть обманщиком?
Даже Мавра все узнала.
Знала ты, Мавра?
— Ну, как не знать! — отозвалась Мавра, просунув к нам свою голову, — все в три же первые дня рассказал.
Не тебе бы хитрить!
— Фу, какая досада с вами разговаривать!
Ты все это из злости делаешь, Наташа!
А ты, Мавра, тоже ошибаешься.
Я, помню, был тогда как сумасшедший; помнишь, Мавра?
— Как не помнить. Ты и теперь как сумасшедший.
— Нет, нет, я не про то говорю.
Помнишь! Тогда еще у нас денег не было, и ты ходила мою сигарочницу серебряную закладывать; а главное, позволь тебе заметить, Мавра, ты ужасно передо мной забываешься.
Это все тебя Наташа приучила.
Ну, положим, я действительно все вам рассказал тогда же, отрывками (я это теперь припоминаю). Но тона, тона письма вы не знаете, а ведь в письме главное тон.
Про это я и говорю.
— Ну, а какой же тон? — спросила Наташа.
— Послушай, Наташа, ты спрашиваешь — точно шутишь.
Не шути.
Уверяю тебя, это очень важно.
Такой тон, что я и руки опустил.
Никогда отец так со мной не говорил.
То есть скорее Лиссабон провалится, чем не сбудется по его желанию; вот какой тон!
— Ну-ну, рассказывай; зачем же тебе надо было скрывать от меня?
— Ах, боже мой! да чтоб тебя не испугать.
Я надеялся все сам уладить.
Ну, так вот, после этого письма, как только отец приехал, пошли мои муки.
Я приготовился ему отвечать твердо, ясно, серьезно, да все как-то не удавалось. А он даже и не расспрашивал; хитрец!
Напротив, показывал такой вид, как будто уже все дело решено и между нами уже не может быть никакого спора и недоумения.
Слышишь, не может быть даже; такая самонадеянность!
Со мной же стал такой ласковый, такой милый.
Я просто удивлялся.
Как он умен, Иван Петрович, если б вы знали!
Он все читал, все знает; вы на него только один раз посмотрите, а уж он все ваши мысли, как свои, знает.
Вот за это-то, верно, и прозвали его иезуитом.
Наташа не любит, когда я его хвалю.
Ты не сердись, Наташа.
Ну, так вот… а кстати!
Он мне денег сначала не давал, а теперь дал, вчера.
Наташа! Ангел мой!
Кончилась теперь наша бедность!
Вот, смотри!
Все, что уменьшил мне в наказание, за все эти полгода, все вчера додал; смотрите сколько; я еще не сосчитал.
Мавра, смотри, сколько денег! Теперь уж не будем ложки да запонки закладывать!
Он вынул из кармана довольно толстую пачку денег, тысячи полторы серебром, и положил на стол.