Мавра с удовольствием на нее посмотрела и похвалила Алешу.
Наташа сильно торопила его.
— Ну, так вот — что мне делать, думаю? — продолжал Алеша, — ну как против него пойти?
То есть, клянусь вам обоим, будь он зол со мной, а не такой добрый, я бы и не думал ни о чем.
Я прямо бы сказал ему, что не хочу, что я уж сам вырос и стал человеком, и теперь — кончено!
И, поверьте, настоял бы на своем.
А тут — что я ему скажу?
Но не вините и меня.
Я вижу, ты как будто недовольна, Наташа.
Чего вы оба переглядываетесь?
Наверно, думаете: вот уж его сейчас и оплели и ни капли в нем твердости нет.
Есть твердость, есть, и еще больше, чем вы думаете!
А доказательство, что, несмотря на мое положение, я тотчас же сказал себе: это мой долг; я должен все, все высказать отцу, и стал говорить, и высказал, и он меня выслушал.
— Да что же, что именно ты высказал? — с беспокойством спросила Наташа.
— А то, что не хочу никакой другой невесты, а что у меня есть своя, — это ты.
То есть я прямо этого еще до сих пор не высказал, но я его приготовил к этому, а завтра скажу; так уж я решил.
Сначала я стал говорить о том, что жениться на деньгах стыдно и неблагородно и что нам считать себя какими-то аристократами — просто глупо (я ведь с ним совершенно откровенно, как брат с братом).
Потом объяснил ему тут же, что я tiers etat и что tiers etat c'est l'essentiel ; что я горжусь тем, что похож на всех, и не хочу ни от кого отличаться… Я говорил горячо, увлекательно.
Я сам себе удивлялся.
Я доказал ему наконец и с его точки зрения… я прямо сказал: какие мы князья?
Только по роду; а в сущности что в нас княжеского?
Особенного богатства, во-первых, нет, а богатство — главное.
Нынче самый главный князь — Ротшильд.
Во-вторых, в настоящем-то большом свете об нас уж давно не слыхивали.
Последний был дядя, Семен Валковский, да тот только в Москве был известен, да и то тем, что последние триста душ прожил, и если б отец не нажил сам денег, то его внуки, может быть, сами бы землю пахали, как и есть такие князья.
Так нечего и нам заноситься.
Одним словом, я все высказал, что у меня накипело, — все, горячо и откровенно, даже еще прибавил кой-что.
Он даже и не возражал, а просто начал меня упрекать, что я бросил дом графа Наинского, а потом сказал, что надо подмазаться к княгине К., моей крестной матери, и что если княгиня К. меня хорошо примет, так, значит, и везде примут и карьера сделана, и пошел, и пошел расписывать!
Это все намеки на то, что я, как сошелся с тобой, Наташа, то всех их бросил; что это, стало быть, твое влияние.
Но прямо он до сих пор не говорил про тебя, даже, видимо, избегает.
Мы оба хитрим, выжидаем, ловим друг друга, и будь уверена, что и на нашей улице будет праздник.
— Да хорошо уж; чем же кончилось, как он-то решил?
Вот что главное.
И какой ты болтун, Алеша…
— А господь его знает, совсем и не разберешь, как он решил; а я вовсе не болтун, я дело говорю: он даже и не решал, а только на все мои рассуждения улыбался, но такой улыбкой, как будто ему жалко меня.
Я ведь понимаю, что это унизительно, да я не стыжусь.
Я, говорит, совершенно с тобой согласен, а вот поедем-ка к графу Наинскому, да смотри, там этого ничего не говори.
Я-то тебя понимаю, да они-то тебя не поймут.
Кажется, и его самого они все не совсем хорошо принимают; за что-то сердятся.
Вообще в свете отца теперь что-то не любят!
Граф сначала принимал меня чрезвычайно величаво, совсем свысока, даже совсем как будто забыл, что я вырос в его доме, припоминать начал, ей-богу!
Он просто сердится на меня за неблагодарность, а, право, тут не было никакой от меня неблагодарности; в его доме ужасно скучно — ну, я и не ездил.
Он и отца принял ужасно небрежно; так небрежно, так небрежно, что я даже не понимаю, как он туда ездит.
Все это меня возмутило.
Бедный отец должен перед ним чуть не спину гнуть; я понимаю, что все это для меня, да мне-то ничего не нужно.
Я было хотел потом высказать отцу все мои чувства да удержался.
Да и зачем!
Убеждений его я не переменю, а только его раздосадую; а ему и без того тяжело.
Ну, думаю, пущусь на хитрости, перехитрю их всех, заставлю графа уважать себя — и что ж?
Тотчас же всего достиг, в какой-нибудь один день все переменилось! Граф Наинский не знает теперь, куда меня посадить. И все это я сделал, один я, через свою собственную хитрость, так что отец только руки расставил!..