Я начал с того, что стал Мими конфетами прикармливать и в какие-нибудь десять минут выучил подавать лапку, чему во всю жизнь не могли ее выучить.
Княгиня пришла просто в восторг; чуть не плачет от радости:
«Мими!
Мими!
Мими лапку дает!»
Приехал кто-то:
«Мими лапку дает! Вот выучил крестник!»
Граф Наинский вошел:
«Мими лапку дает!»
На меня смотрит чуть не со слезами умиления.
Предобрейшая старушка; даже жалко ее.
Я не промах, тут опять ей польстил: у ней на табакерке ее собственный портрет, когда еще она невестой была, лет шестьдесят назад.
Вот и урони она табакерку, я подымаю да и говорю, точно не знаю: Quelle charmante peinture!
Это идеальная красота!
Ну, тут она уж совсем растаяла; со мной и о том и о сем, и где я учился, и у кого бываю, и какие у меня славные волосы, и пошла, и пошла.
Я тоже: рассмешил ее, историю скандалезную ей рассказал.
Она это любит; только пальцем мне погрозила, а впрочем, очень смеялась.
Отпускает меня — целует и крестит, требует, чтоб каждый день я приезжал ее развлекать.
Граф мне руку жмет, глаза у него стали масленые; а отец, хоть он и добрейший, и честнейший, и благороднейший человек, но верьте или не верьте, а чуть не плакал от радости, когда мы вдвоем домой приехали; обнимал меня, в откровенности пустился, в какие-то таинственные откровенности, насчет карьеры, связей, денег, браков, так что я многого и не понял.
Тут-то он и денег мне дал.
Это вчера было.
Завтра я опять к княгине, но отец все-таки благороднейший человек — не думайте чего-нибудь, и хоть отдаляет меня от тебя, Наташа, но это потому, что он ослеплен, потому что ему миллионов Катиных хочется, а у тебя их нет; и хочет он их для одного меня, и только по незнанию несправедлив к тебе.
А какой отец не хочет счастья своему сыну?
Ведь он не виноват, что привык считать в миллионах счастье.
Так уж они все.
Ведь смотреть на него нужно только с этой точки, не иначе, — вот он тотчас же и выйдет прав.
Я нарочно спешил к тебе, Наташа, уверить тебя в этом, потому, я знаю, ты предубеждена против него и, разумеется, в этом не виновата.
Я тебя не виню…
— Так только-то и случилось с тобой, что ты карьеру у княгини сделал?
В этом и вся хитрость? — спросила Наташа.
— Какое!
Что ты!
Это только начало… и потому рассказал про княгиню, что, понимаешь, я через нее отца в руки возьму, а главная моя история еще и не начиналась.
— Ну, так рассказывай же!
— Со мной сегодня случилось еще происшествие, и даже очень странное, и я до сих пор еще поражен, — продолжал Алеша.
— Надо вам заметить, что хоть у отца с графиней и порешено наше сватовство, но официально еще до сих пор решительно ничего не было, так что мы хоть сейчас разойдемся и никакого скандала; один только граф Наинский знает, но ведь это считается родственник и покровитель.
Мало того, хоть я в эти две недели и очень сошелся с Катей, но до самого сегодняшнего вечера мы ни слова не говорили с ней о будущем, то есть о браке и… ну, и о любви.
Кроме того, положено сначала испросить согласие княгини К., от которой ждут у нас всевозможного покровительства и золотых дождей.
Что скажет она, то скажет и свет; у ней такие связи… А меня непременно хотят вывести в свет и в люди.
Но особенно на всех этих распоряжениях настаивает графиня, мачеха Кати.
Дело в том, что княгиня, за все ее заграничные штуки, пожалуй, еще ее и не примет, а княгиня не примет, так и другие, пожалуй, не примут; так вот и удобный случай — сватовство мое с Катей.
И потому графиня, которая прежде была против сватовства, страшно обрадовалась сегодня моему успеху у княгини, но это в сторону, а вот что главное: Катерину Федоровну я знал еще с прошлого года; но ведь я был тогда еще мальчиком и ничего не мог понимать, а потому ничего и не разглядел тогда в ней…
— Просто ты тогда любил меня больше, — прервала Наташа, — оттого и не разглядел, а теперь…
— Ни слова, Наташа, — вскричал с жаром Алеша, — ты совершенно ошибаешься и меня оскорбляешь!..
Я даже не возражаю тебе; выслушай дальше, и ты все увидишь… Ох, если б ты знала Катю!
Если б ты знала, что это за нежная, ясная, голубиная душа!
Но ты узнаешь; только дослушай до конца!
Две недели тому назад, когда по приезде их отец повез меня к Кате, я стал в нее пристально вглядываться.
Я заметил, что и она в меня вглядывается.
Это завлекло мое любопытство вполне; уж я не говорю про то, что у меня было свое особенное намерение узнать ее поближе, — намерение еще с того самого письма от отца, которое меня так поразило.