Не буду ничего говорить, не буду хвалить ее, скажу только одно: она яркое исключение из всего круга.
Это такая своеобразная натура, такая сильная и правдивая душа, сильная именно своей чистотой и правдивостью, что я перед ней просто мальчик, младший брат ее, несмотря на то, что ей всего только семнадцать лет.
Одно еще я заметил: в ней много грусти, точно тайны какой-то; она неговорлива; в доме почти всегда молчит, точно запугана… Она как будто что-то обдумывает.
Отца моего как будто боится.
Мачеху не любит — я догадался об этом; это сама графиня распускает, для каких-то целей, что падчерица ее ужасно любит; все это неправда: Катя только слушается ее беспрекословно и как будто уговорилась с ней в этом; четыре дня тому назад, после всех моих наблюдений, я решился исполнить мое намерение и сегодня вечером исполнил его.
Это: рассказать все Кате, признаться ей во всем, склонить ее на нашу сторону и тогда разом покончить дело…
— Как!
Что рассказать, в чем признаться? — спросила с беспокойством Наташа.
— Все, решительно все, — отвечал Алеша, — и благодарю бога, который внушил мне эту мысль; но слушайте, слушайте!
Четыре дня тому назад я решил так: удалиться от вас и кончить все самому.
Если б я был с вами, я бы все колебался, я бы слушал вас и никогда бы не решился.
Один же, поставив именно себя в такое положение, что каждую минуту должен был твердить себе, что надо кончить и что я должен кончить, я собрался с духом и — кончил!
Я положил воротиться к вам с решением и воротился с решением!
— Что же, что же?
Как было дело?
Рассказывай поскорее!
— Очень просто!
Я подошел к ней прямо, честно и смело… Но, во-первых, я должен вам рассказать один случай перед этим, который ужасно поразил меня. Перед тем как нам ехать, отец получил какое-то письмо.
Я в это время входил в его кабинет и остановился у двери.
Он не видал меня.
Он до того был поражен этим письмом, что говорил сам с собою, восклицал что-то, вне себя ходил по комнате и наконец вдруг захохотал, а в руках письмо держит.
Я даже побоялся войти, переждал еще и потом вошел.
Отец был так рад чему-то, так рад; заговорил со мной как-то странно; потом вдруг прервал и велел мне тотчас же собираться ехать, хотя еще было очень рано.
У них сегодня никого не было, только мы одни, и ты напрасно думала, Наташа, что там был званый вечер.
Тебе не так передали…
— Ах, не отвлекайся, Алеша, пожалуйста; говори, как ты рассказывал все Кате!
— Счастье в том, что мы с ней целых два часа оставались одни.
Я просто объявил ей, что хоть нас и хотят сосватать, но брак наш невозможен; что в сердце моем все симпатии к ней и что она одна может спасти меня.
Тут я открыл ей все.
Представь себе, она ничего не знала из нашей истории, про нас с тобой, Наташа!
Если б ты могла видеть, как она была тронута; сначала даже испугалась.
Побледнела вся.
Я рассказал ей всю нашу историю: как ты бросила для меня свой дом, как мы жили одни, как мы теперь мучаемся, боимся всего и что теперь мы прибегаем к ней (я и от твоего имени говорил, Наташа), чтоб она сама взяла нашу сторону и прямо сказала бы мачехе, что не хочет идти за меня, что в этом все наше спасение и что нам более нечего ждать ниоткуда.
Она с таким любопытством слушала, с такой симпатией.
Какие у ней были глаза в ту минуту!
Кажется, вся душа ее перешла в ее взгляд.
У ней совсем голубые глаза.
Она благодарила меня, что я не усомнился в ней, и дала слово помогать нам всеми силами.
Потом о тебе стала расспрашивать, говорила, что очень хочет познакомиться с тобой, просила передать, что уже любит тебя как сестру и чтоб и ты ее любила как сестру, а когда узнала, что я уже пятый день тебя не видал, тотчас же стала гнать меня к тебе…
Наташа была тронута.
— И ты прежде этого мог рассказывать о своих подвигах у какой-то глухой княгини!
Ах, Алеша, Алеша! — вскрикнула она, с упреком на него глядя.
— Ну что ж Катя? Была рада, весела, когда отпускала тебя?
— Да, она была рада, что удалось ей сделать благородное дело, а сама плакала.
Потому что она ведь тоже любит меня, Наташа!
Она призналась, что начинала уже любить меня; что она людей не видит и что я понравился ей уже давно; она отличила меня особенно потому, что кругом все хитрость и ложь, а я показался ей человеком искренним и честным.
Она встала и сказала:
«Ну, бог с вами, Алексей Петрович, а я думала…» Не договорила, заплакала и ушла.
Мы решили, что завтра же она и скажет мачехе, что не хочет за меня, и что завтра же я должен все сказать отцу и высказать твердо и смело.
Она упрекала меня, зачем я раньше ему не сказал: «Честный человек ничего не должен бояться!»