Я не позволю обидеть тебя, — прошептал смущенный, но не потерявшийся Алеша.
Дверь отворилась, и на пороге явился сам князь Валковский своею собственною особою.
Глава II
Он окинул нас быстрым, внимательным взглядом.
По этому взгляду еще нельзя было угадать: явился он врагом или другом?
Но опишу подробно его наружность.
В этот вечер он особенно поразил меня.
Я видел его и прежде.
Это был человек лет сорока пяти, не больше, с правильными и чрезвычайно красивыми чертами лица, которого выражение изменялось судя по обстоятельствам; но изменялось резко, вполне, с необыкновенною быстротою, переходя от самого приятного до самого угрюмого или недовольного, как будто внезапно была передернута какая-то пружинка.
Правильный овал лица несколько смуглого, превосходные зубы, маленькие и довольно тонкие губы, красиво обрисованные, прямой, несколько продолговатый нос, высокий лоб, на котором еще не видно было ни малейшей морщинки, серые, довольно большие глаза — все это составляло почти красавца, а между тем лицо его не производило приятного впечатления.
Это лицо именно отвращало от себя тем, что выражение его было как будто не свое, а всегда напускное, обдуманное, заимствованное, и какое-то слепое убеждение зарождалось в вас, что вы никогда и не добьетесь до настоящего его выражения.
Вглядываясь пристальнее, вы начинали подозревать под всегдашней маской что-то злое, хитрое и в высочайшей степени эгоистическое.
Особенно останавливали ваше внимание его прекрасные с виду глаза, серые, открытые.
Они одни как будто не могли вполне подчиняться его воле.
Он бы и хотел смотреть мягко и ласково, но лучи его взглядов как будто раздваивались и между мягкими, ласковыми лучами мелькали жесткие, недоверчивые, пытливые, злые… Он был довольно высокого роста, сложен изящно, несколько худощаво и казался несравненно моложе своих лет.
Темно-русые мягкие волосы его почти еще и не начинали седеть.
Уши, руки, оконечности ног его были удивительно хороши.
Это была вполне породистая красивость.
Одет он был с утонченною изящностию и свежестию, но с некоторыми замашками молодого человека, что, впрочем, к нему шло.
Он казался старшим братом Алеши.
По крайней мере его никак нельзя было принять за отца такого взрослого сына.
Он подошел прямо к Наташе и сказал ей, твердо смотря на нее:
— Мой приход к вам в такой час и без доклада — странен и вне принятых правил; но я надеюсь, вы поверите, что, по крайней мере, я в состоянии сознать всю эксцентричность моего поступка.
Я знаю тоже, с кем имею дело; знаю, что вы проницательны и великодушны.
Подарите мне только десять минут, и я надеюсь, вы сами меня поймете и оправдаете.
Он выговорил все это вежливо, но с силой и с какой-то настойчивостью.
— Садитесь, — сказала Наташа, еще не освободившаяся от первого смущения и некоторого испуга.
Он слегка поклонился и сел.
— Прежде всего позвольте мне сказать два слова ему, — начал он, указывая на сына.
— Алеша, только что ты уехал, не дождавшись меня и даже не простясь с нами, графине доложили, что с Катериной Федоровной дурно.
Она бросилась было к ней, но Катерина Федоровна вдруг вошла к нам сама, расстроенная и в сильном волнении.
Она сказала нам прямо, что не может быть твоей женой.
Она сказала еще, что пойдет в монастырь, что ты просил ее помощи и сам признался ей, что любишь Наталью Николаевну… Такое невероятное признание от Катерины Федоровны и, наконец, в такую минуту, разумеется, было вызвано чрезвычайною странностию твоего объяснения с нею.
Она была почти вне себя. Ты понимаешь, как я был поражен и испуган.
Проезжая теперь мимо, я заметил в ваших окнах огонь, — продолжал он, обращаясь к Наташе. — Тогда мысль, которая преследовала меня уже давно, до того вполне овладела мною, что я не в состоянии был противиться первому влечению и вошел к вам.
Зачем?
Скажу сейчас, но прошу наперед, не удивляйтесь некоторой резкости моего объяснения. Все это так внезапно…
— Я надеюсь, что пойму и как должно… оценю то, что вы скажете, — проговорила, запинаясь, Наташа.
Князь пристально в нее всматривался, как будто спешил разучить ее вполне в одну какую-нибудь минуту.
— Я и надеюсь на вашу проницательность, — продолжал он, — и если позволил себе прийти к вам теперь, то именно потому, что знал, с кем имею дело.
Я давно уже знаю вас, несмотря на то что когда-то был так несправедлив и виноват перед вами.
Выслушайте: вы знаете, между мной и отцом вашим — давнишние неприятности.
Не оправдываю себя; может быть, я более виноват перед ним, чем сколько полагал до сих пор.
Но если так, то я сам был обманут.
Я мнителен и сознаюсь в том.
Я склонен подозревать дурное прежде хорошего — черта несчастная, свойственная сухому сердцу.
Но я не имею привычки скрывать свои недостатки.
Я поверил всем наговорам и, когда вы оставили ваших родителей, я ужаснулся за Алешу.
Но я вас еще не знал.
Справки, сделанные мною мало-помалу, ободрили меня совершенно.